«Книга Лжей» Ричарда Метцгера, глава 23: павшие

От Редакции. Некоторые главы антологии оккультных размышлений современных медиамагов, «Книги лжей» Ричарда Метцгера, кажутся «ложью» в смысле утончённом, в каком любое слово есть ложь — например, глава Фила Хайна, повествующая о гнозисе и просветлении, или глава «Выкрикивая Liber 49», вскрывающая суть и красоту, гной и падение телемической работы Джека Парсонса. Другие — в смысле проказническом и постмодернистском: они предлагают включить голову и поразмыслить, самостоятельно отличить правду от лжи — как, например, глава за авторством РАУ. Ну а некоторые — в смысле кроулианском, в каком ложью может считаться «Книга лжей» самого Алистера: лукавая притча о вещах несомненно ценных и значимых, но невыразимых; обогащающая, но не менее и запутывающая, а ещё больше обольщающая и увлекающая. После их чтения как после пророческого сновидения мир выворачивается наизнанку и играет новыми красками, но не кажется более самим собой. То же самое можно сказать о «Павших» Бойда Райса, 23-й главе «Книги Лжей», посвящённой Еноху, Нефилимам и заговору ангелов Семъязы.

А ещё — ох, Меровингам, Дагону, Саргону, загадочной церкви в Рен-ле-Шато, «Пастухам Аркадии» Пуссена и ещё множеству культурных явлений, увязываемых невидимой нитью оккультных прозрений. Нить эта, нужно сказать, не просто сомнительная, а откровенно искусственная, но Бойд Райс тут выступает как мастер утончённой конспирологии, столь тонкой, что автор сам себе увлечённо верит, пока читатель катается на американских горках его рассуждений. Странное, но увлекательное удовольствие: сначала мысль Райса последовательна и сдержанна, но с каждым абзацем понемногу набирает безумия, пока не выливается в конце концов в бурлящее психоактивное снадобье из гностицизма, герметизма, Платона, христианских апокрифов и странных туристических приключений. Там и древнегреческие «титаны очевидным образом связаны с тритонами» — без каких-то обоснований, ведь действительно совершенно очевидно; и задорновщина подключается (Агаде и Аккад это одно и то же место, и оно же — Аркадия, Асгард и Агарте, такого рода). В конце концов появляется даже ЗАГАДОЧНЫЙ НЕЗНАКОМЕЦ из гостиницы в Рен-ле-Шато — лингвист, открывший праязык человечества и переводивший древнейшую книгу в мире. Он делится несколькими тезисами своего учения о знании все-языка, выучив который можно свободно понимать любой язык… И уже в следующем абзаце начисто пропадает из повествования.

Но что для новичка — то ли дезинформация, то ли бред, психоактивный миф или розыгрыш, то для видавшего виды конфидента —очень даже любопытное приключение: вечной мудрости не откроется, зато множество прелюбопытных подробностей о вещах более чем интересных актуализируется. Взглянуть только на источники: для этой главы пришлось привлечь русский перевод книги Еноха А. В. Смирнова по переводу А. Дилльмана, перевод Пистис Софии Алекса Момы, «Вавилонскую историю» в переводе М. М. Дандамаевой, «Критий» Платона в переводе С.С.Аверинцева, «Герметическую традицию» Юлиуса Эволы в переводе Г. Бутузова… И даже выяснить, что перевода «Деяний Фомы» на русском нет в том списке, который использовал Райс (а прелюбопытная подробность о вполне себе библейском змее, который держит хвост во рту как какой-нибудь гностический дракон или там Уроборос в доступном переводе опущена). 

Что ж, перевод этой главы принёс большое удовольствие — надеемся, что и читатели не только его получат, но и разгадают, о чём же на самом деле это странное конспирологическое сновидение об ангельском заговоре. 

fr.Chmn

Павшие

Бойд Райс

 

«Как страшно сие место». Эта загадочная фраза начертана над входом в церковь в Рен-ле-Шато, и она многих поставила в тупик. Почему какой-то священник поместил на своей церкви высказывание, казалось бы, прямо противоположное духу, назначению и торжественности этого святилища? Отмечают, что это на самом деле цитата из Книги Бытия, но по-настоящему задуматься о её возможном смысле в данном контексте не смеют. Эта цитата из Писания (Быт. 28:17) посвящена происшествию с Иаковом. Он засыпает, положив голову на камень, и видит весьма необычный сон: лестницу, восходящую к небу, и ангелов, поднимающихся и спускающихся по ней. Проснувшись, он говорит: «как страшно сие место! это не иное что, как дом Божий, это врата небесные». Он помазывает камень и решает, что именно на этом месте должен быть воздвигнут храм.

Для нас история Иакова интересна тем что именно он увидел во сне: ангелов, восходящих на небо и нисходящих с неба. Видение, мягко говоря, необычное. Но в Книге Бытия есть и другой фрагмент, где говорится об ангелах, сходящих с Неба и ходящих по земле. В Бытии сказано:

В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им: это сильные, издревле славные люди.

В некоторых переводах Библии вместо Nephilim подставляется слово giants. Но Nephilim — не «гиганты»; это «низвергнутые». Упоминание Нефилим чрезвычайно кратко и вряд ли само по себе несёт какой-либо отрицательный оттенок. «Сыны Божии» взяли дочерей человеческих и произвели династию «сильных людей… издревле славных». Что в этом дурного?

Но тут Господь приходит в гнев от людского развращения и решает: «истреблю с лица земли человеков». Кажется, тут что-то пропущено? Похоже, за кадром осталось гораздо больше, чем было сказано. Так и есть: существует целый апокрифический текст, называемый книгой Еноха, в которой история Нефилимов рассматривается куда подробнее. Эта книга целиком посвящена их истории во всех аспектах. И важность её заключается не только в том, что она, видимо, сохраняет подробности как бы утраченной главы библейской истории, но и в том, что она пересказывает сюжет из множества мифологий: рассказ о расе богов, которая приходит на Землю, чтобы научить людей своей мудрости и в результате вступает в брачные союзы с земными женщинами.

 

Считается, что книга Еноха была написана в I или II веке до н. э. Всё указывает на то, что в своё время этот текст по праву воспринимался как вполне подлинное священное писание. От него его отмахиваются как от «апокрифа» — и зря, ведь его «апокрифичность» всего лишь подразумевает, что текст был сокровенным, а пользоваться им предполагалось лишь посвящённым. На него ссылались Ириней и Климент Александрийский, которым, как сообщается, он представлялся подлинным «на уровне Пятикнижия Моисея». Тертуллиан называл Еноха «древнейшим пророком», а архиепископ Ричард Лоренс, первый переводчик этой книги, отмечал, что ссылки на неё встречаются и в Зоаре, где говорится: «В этом знаменитом собрании того, что долгое время считалось скрытой мудростью еврейского народа, время от времени делаются ссылки на книгу Еноха как на книгу, бережно сохранявшуюся из поколения в поколение».

Несмотря на это, книга каким-то образом канула в забвение, и в Европе её не удавалось найти более тысячи лет. Затем, в 1773 году, шотландский путешественник по имени Джеймс Брюс обнаружил три её списка в абиссинской церкви, называвшейся Домом святого Георгия.

Брюс привёз рукописи в Европу, оставив один экземпляр в Париже, в Национальной библиотеке, а другой — в Оксфорде, в Бодлианской библиотеке. Когда в 1821 году Ричард Лоренс впервые опубликовал свой перевод текста, библеисты были поражены. Книга Еноха уступала в апокалиптической силе разве что Откровению Иоанна Богослова. В ней идёт речь о пророке Енохе, который, по преданию, был сыном Каина. История эта повествует о том, как сыны Божии передали людям свою мудрость и тем самым выпустили в мир поток зла. Начинается она повторением сценария с Нефилим, только здесь они названы уже «Стражами». Там сказано:

И случилось, — после того как сыны человеческие yмножились в те дни, y них pодились красивые и пpелестные дочеpи.
И ангелы, сыны неба, yвидели их, и возжелали их, и сказали дpyг дpyгy: «давайте выбеpем себе жён в сpеде сынов человеческих и pодим себе детей»!

Так ангелы, числом двести, дали друг другу клятву в союзе взять себе в жёны дочерей человеческих. Такой союз по существу представлял собой восстание против неба. Эта подробность и составляет решающее различие между историей Стражей у Еноха и Нефилимам в Бытии. Если Нефилимы — это «низвергнутые», то из этого ясно следует, что они были изгнаны с неба, то есть были падшими ангелами. Стражи же, напротив, прямо изображены как существа, сознательно вступившие в заговор ради бунта против неба. Енох продолжает:

И они взяли себе жён, и каждый выбpал для себя однy; и они начали входить к ним и смешиваться с ними, и наyчили их волшебствy и заклятиям… и откpыл небесные тайны миpа.

И здесь, по-видимому, и скрывается подлинный грех Стражей: они поделились с человечеством «небесными тайнами», к которым люди не были предназначены. Каждый из предводителей Стражей преподавал какую-то особую область знания — астрономию, ремесло, окрашивание тканей и так далее. И, хотя обучение колдовству и астрологии в ту эпоху, несомненно, могли считать нечестивым, одного из ангелов обвиняют даже в том, что он «научил людей понимать письмо и пользоваться чернилами и бумагой». Это странно, ведь в другом месте сам Енох назван «писцом праведности», и ему нередко приписывают изобретение математики, письма и астрономии.

Великим преступлением Стражей было учить людей мудрости. Книга, видимо, пытается показать, что познание порождает зло. Подобно луддитским сектам, считавшим технический прогресс препятствием между человеком и Богом, источником всех язв и беззаконий мира, автор книги Еноха утверждает, что поиск знания противен истинной человеческой природе и неизбежно оборачивается бедствием. Эта книга, вероятно, гораздо точнее передаёт то, как Стражей воспринимали, чем то, кем они были или что они делали.

Аксиоматично: люди боятся тех, кто больше знает или кто сильнее, таким не доверяют. И также очевидно, что люди боятся и сопротивляются переменам, которые приносят знание и новые идеи. Судя по всему, именно это Стражи и принесли древним. Отголоски того же страха мы видим и в более поздние времена — например, в рассказах о некоторых африканских племенах, у которых наблюдали своего рода негативную евгенику. Когда один исследователь, скрывшись в кустах, увидел, как член племени убил совершенно здорового ребёнка, казалось бы, без всякой причины, то спросил, зачем. И получил ответ: время от времени рождается ребёнок слишком красивый, слишком любопытный или слишком умный, и всем ясно, что такие люди рано или поздно станут источником проблем. Любой человек, который уже в столь юном возрасте заметно превосходит своих ровесников, неизбежно вырастет и начнёт продвигать нетрадиционные идеи. Такие люди порождают перемены, сеют семена раздора, нарушают равновесие общины, и потому подобное поведение представляет серьёзную угрозу выживанию группы как единого целого. Следовательно, разобраться с проблемой как можно раньше считалось не просто благоразумием, а необходимостью.

В древности знание было синонимом власти; а власть, особенно для тех, у кого её нет, воспринималась как синоним угнетения.

Действительно, именно в этом и обвиняли Стражей: «Уничтожь всякое насилие с лица земли… И yничтожь все сладостpастные дyши и детей стpажей, ибо они дypно постyпили с людьми». Как это обычно бывает в иудейских апокалиптических текстах, угнетателям приписываются мифические черты. В книге Еноха потомство Стражей описывается как раса великанов, которые «поели всё пpиобpетение людей, так что люди yже не могли пpокаpмливать их. Тогда исполины обpатились пpотив самих людей, чтобы пожиpать их».

Звучит как сильно преувеличенная жалоба любого крестьянина откуда угодно, который смотрит, как его властители пируют его скотом, в то время как он и его семья вынуждены жить на похлёбке. Но при всём том следует помнить: многие великие религии утверждают, что было время, когда по земле действительно ходили великаны. Почему столь разные и столь далёкие традиции выдвинули одно и то же поразительное утверждение, если бы за ним не стояла некая правда? И ещё точнее: если бы это было неправдой, какова вероятность, что все эти традиции сочинили бы одну и ту же ложь?

Книга Еноха была первым крупным текстом, написанным после вавилонского пленения иудеев, и в ней мы ясно видим нарастающее влияние зороастрийских идей, усвоенных ими в тот период. Здесь уже гораздо чётче проступает дихотомия между добром и злом, избранными и неправедными. До Еноха Господь был одновременно и добрым, и злым полицейским — то благословлял, то карал; Его любили и боялись. Дьявол же, если и присутствовал, то как фигура второстепенная. Но в Стражах мы видим зарождающийся прообраз Сатаны, противника. И кроме того, здесь появляется вариация на тему первородного греха. Как и в случае с Евой и запретным плодом, грех Стражей был связан с особым сочетанием проступков, имевших отношение и к непослушанию, и к знанию.

Если попытаться заглянуть за мифологические элементы рассказа о Стражах, перед нами возникает сколько угодно исторических подобий описываемых событий. Но нас интересует сама живучесть мифа: непрекращающийся рассказ о расе богов и их люциферианских потомков. Часто такие фигуры связаны с водой, морем или Потопом. Иногда они представлены как обитатели недр земли — и нередко в связи с этим как великаны. Некоторые утверждают, что сами Стражи были заточены внутри земли, тогда как книга Еноха подчёркивает мысль о том, что Потоп был послан чтобы «семя их исчезло с земли». Погибло ли это семя в действительности — вопрос спорный, потому что здесь к рассказу прибавляется одна любопытная — и весьма озадачивающая — приписка. Сын Еноха Мафусаил взял жену для своего сына Ламеха. В тексте сказано:

Тело его было бело, как снег, и красно, как роза, и его волосы головные и темянные были, как волна (руно), и его глаза были прекрасны; и когда чон открыл свои глаза, то они осветили весь дом подобно солнцу, так что весь дом сделался необычайно светлым.

Опасаясь, что здесь случилось нечто крайне неладное, Ламех пошёл к Мафусаилу и сказал ему:

«Я родил необыкновенного сына; он не как человек, а похож на детей небесных ангелов, ибо он родился иначе, нежели мы: его глаза подобны лучам солнца и его лицо блестящее».

Ламех умолял Мафусаила пойти к Еноху, который был «возле ангелов», и узнать истину об этом необычайном ребёнке. Наконец Еноха нашли «на пределах земли» и сообщили ему о случившемся. Енох уверил его, что «родившийся есть действительно его [Ламеха] сын». Но, что странно, он поспешил добавить, что «Они рождают не земле исполинов». Затем он предсказал великий потоп, который принесёт гибель всей земле — кроме сына Ламеха.

Этот сын, родившийся у вас, останется на земле, и три его сына спасутся вместе с ним; когда все люди живущие на земле, умрут, он и его сыновья спасутся.
[Они рождают не земле исполинов не по духу, а по плоти, и за это придет великое наказание на землю, земля будет вполне омыта от всей нечистоты].
И теперь извести сына своего Ламеха, что родившийся есть действительно его сын, и нареки ему имя Ной, ибо он спасётся.

Что нам делать с этой странной припиской? Её главные элементы крайне противоречивы и не сходятся с остальной историей Стражей. Следует ли нам заключить, что ребёнок, который внешне ничем не похож на Ламеха, всё же действительно его сын? Или что предсказание о том, что его потомство произведёт расу великанов, не имеет особенного значения? Или нам следует сделать вывод, что Ной и в самом деле был преемником рода Стражей — и, более того, сам Енох был одним из них? Ведь Енох, в конце концов, считается изобретателем математики, письма и астрономии — тех самых знаний, в передаче которых людям обвинялись Стражи.

 

Сам Енох говорил: «ибо я знаю тайны святых, так как Он – Господь – дозволил мне видеть их и открыл их мне, и я прочитал их на скрижалях небесных». Если понимание подобных «могущественных тайн» было грехом Стражей и их потомства, то почему Еноху сходило с рук то же самое? Хотя истинная природа связи Еноха со Стражами намеренно опущена в книге, она становится очевидной, когда мы рассматриваем еврейское слово для обозначения тех, кто произошёл от Нефилим: Anakim. Подобно тому как Elohim подразумевает потомков Бога, Anakim подразумевает потомков Анака — то есть, иначе говоря, потомков Еноха. Следовательно, книга Еноха, внешне маскируясь под обвинительный акт против Стражей, на деле была предназначена для того, чтобы зашифровать их великую тайну: сам Енох был потомком падших ангелов, а его потомство составит то, что он называл «избранными».

Подобно многим книгам Библии, книга Еноха пронизана противоречиями. В сущности, всякий миф содержит в себе элемент противоречия, двусмысленности и парадокса. Возможно, именно это и составляет центральный механизм действия мифа. Пойми мы его составные части более прямолинейно, мы, вероятно, были бы лишены его более прямого переживания. Основная истина, которую мы выносим из мифов о Нефилимах и Стражах, состоит в том, что они, по-видимому, во многом согласуются с некоторыми базовыми сюжетами мифов о Меровингах. Хотя они различаются деталями, их элементарные сходства куда весомее поверхностных различий. И несмотря на различия их внешней формы, по существу они, по-видимому, представляют одну и ту же традицию, просто облачённую в символику другого времени и другой культуры.

Основная символика, настойчиво возникающая в связи с Меровингами, — это драконы, змеи, море и морские гады. Наиболее известный дракон или морской змей — несомненно, библейский Левиафан. Скорее всего, он восходит к гораздо более древнему морскому божеству, и хотя его мифология куда менее цельна, чем у прежних прототипов, в ней всё же сохраняются заманчивые намёки на Меровингов. В некоторых версиях сказания Левиафан описывается как дракон, опоясывающий Землю и кусающий собственный хвост, и говорится, что он представляет «мировую душу». В книге Еноха Левиафан описан как чудовище, живущее в океане, причём женского пола.

 

Апокрифические «Деяния Фомы» характеризуют Левиафана как дракона, живущего за «водами Бездны», и говорят о нём: он — «царь червей земных, чей хвост лежит у него во рту. Это тот змей, который страстями обольстил ангелов свыше; это тот змей, что обольстил первого Адама и изгнал его из Рая». В другом месте «Деяний…» один из сыновей Левиафана заявляет, что он — «порождение змеиной природы и сын губителя. Я сын того, кто… сидит на престоле и владычествует над творением под небесами… кто охватывает сферу… кто окружает океан, и чей хвост у него во рту».

Похожая тема появляется и в «Пистис Софии», где сказано: «Тьма Внешняя – это Великий Дракон, хвост которого в пасти его, и он вне всего мира, и он опоясывает весь этот мир». Всё это довольно точно соответствует общему представлению о характере Левиафана, за заметным исключением книги Еноха, где говорится про «женское чудовище, называемое Левиафаном, чтобы оно жило в бездне моря над источниками вод.». Откровение Иоанна Богослова также отождествляет Левиафана с морем.

Почему дракон, живущий ли в море или опоясывающий Землю, должен быть тождествен змею из Бытия или эволюционировать в свальный образ дьявола, вопрос сложный. Но сама связь несомненна. И в высказывании из «Деяний Фомы», приписываемом сыну Левиафана, тот, кажется, отождествляет своего отца с Демиургом («Le Roi du Monde» — Люцифером). Это интригует: в другом контексте Левиафан появляется в одном из самых узнаваемых сатанинских символов мира. В изображении Бафомета как козлиной головы внутри пентаграммы еврейские буквы в каждой из пяти точек звезды складываются в слово Leviathan.

А пентаграмма — центральный символ саги о Меровингах. Её можно найти в загадочном Рен-ле-Шато, ею пользовались катары, она была закодирована в работах Пуссена и Кокто и до сих пор остаётся ключевым масонским символом. Некоторые учёные даже утверждают, что подлинная Звезда Давида — это именно пентаграмма, а не гексаграмма. Это представляется вполне правдоподобным: знак, обычно называемый Звездой Давида, оккультистам чаще известен как Печать Соломона; а если существуют два разных названия, почему бы не предположить, что когда-то существовало и два разных символа?

Далее, пентаграмма кажется уместной эмблемой для Дома Давида, поскольку, как говорят, она представляет тайное учение допотопных богов, обучавших человечество своей мудрости. Не могла ли она означать и живой остаток семени той допотопной расы богов, потомками которой и были Дом Давида, а позднее Меровинги? Если это допустить, то легко понять, почему подобный символ — как и учение, и раса, им обозначаемые, — могли казаться древним чем-то демоническим. Соответственно, пентаграмма, которая когда-то, возможно, была вполне прямолинейным давидическим символом, с течением лет превратилась в чисто оккультный знак. Она продолжала оставаться символом первостепенного значения для потомков Давида, но её употребление всё больше сужалось до более sub rosa, закодированных проявлений. Даже столетия спустя пятилистная роза остаётся заметным монархическим знаком, и в оккультных кругах этот символ был известен как обозначение пентаграммы.

Итак, ключевые элементы мифа о Меровингах сходятся в образах моря, пентаграммы и Левиафана. Но Левиафан связан с морем лишь в некоторых версиях мифа; в других его местопребыванием служит «внешняя тьма». Подобные, казалось бы, противоречия рассеиваются, когда понимаешь, что для древних море и небеса нередко мыслились как одно и то же. Огромные пространства ночного неба, космоса, воспринимались как ещё один вид моря — океан, в котором плавает земной мир. А более современные авторы, взяв эту идею за отправную точку, заходили настолько далеко, что выдвигали теорию: в древности мир действительно мог быть окружён огромным водяным сводом, удерживаемым центробежной силой.

Как бы натянуто ни звучали подобные утверждения, именно на них строился основной тезис всемирного бестселлера Игнатиуса Доннелли «Atlantis: The Antediluvian World». По Доннелли, такое положение вещей объясняло бы, почему древние воспринимали небо как синоним моря. А кроме того, эта теория могла бы объяснить совершенно иной климат Земли — такой, при котором люди могли жить намного дольше, чем в нынешних условиях, то есть примерно столько, сколько указано в Библии. Это же могло бы дать и объяснение Потопу, записанному в бесчисленных мифологиях. Если бы некий катаклизм гигантских масштабов разрушил водяной свод, возникшее возмущение действительно могло бы вызвать всемирное наводнение. Как бы странна ни казалась такая теория, она превратила Доннелли в международную знаменитость XIX века, с ним советовались президенты и европейские монархи. Хотя по современным меркам идеи Доннелли были бы отвергнуты как чудачество, в его время их рассматривали как научное объяснение библейских событий.

Что касается мифических морских существ, Левиафан — не единственный и даже не главный пример. К пантеону морских богов мы обращаемся потому, что по поводу Меровея или Меровеуса сохранилось слишком мало документальных данных. Мы можем лишь заключить, что имя Meroveus — латинизированная форма более первичного воплощения бога, обладавшего теми же атрибутами; что слово Meroveus — это попросту обозначение «рожденного от моря». Считалось, что Меровеус был порождением мифического существа по имени Квинотавр — божества, чей облик был наполовину человеческим, наполовину рыбьим. Ни одна из авторитетных энциклопедий мифологии не содержит упоминания о таком существе, и никто из специалистов по оккультизму и мифологии, с кем нам доводилось говорить, не мог припомнить, чтобы когда-либо слышал о нём. Да и отсылок к Меровеусу почти не найти. Нас давно удивляло, почему исследователи Меровингов и/или загадки Грааля проскользнули мимо этого элемента предания — элемента, который, как нам казалось, мог бы открыть жизненно важную подсказку ко всей истории. Мы полагали, что они отбросили сюжет о Меровеусе как чисто мифологический и потому несущественный. Но, быть может, это объяснимо не столько сознательным отрицанием, сколько простой нехваткой конкретики.

Фраза из Рен-ле-Шато даёт нам основания полагать, что Меровеус и история о Квинотавре указывают на некую фундаментальную подсказку, объясняющую всю тайну. Снова и снова мы сталкивались с символикой моря и воды. Грот Марии Магдалины, выстроенный из коралла — материала, который едва ли в изобилии встречается в городке, до моря от которого несколько часов езды на машине. Фигуры, напоминающие Асмодея и Иоанна Крестителя, оба с раковинами. Образ в центре церковного алтаря — чаша Грааля, возносимая на волнах воды. Арка неподалёку от Кальвера, также сделанная из коралла. Такая несообразная символика — и в то же время столь очевидно намеренная. Она убедила нас: за всем этим что-то стоит.

Когда мы спросили экскурсовода в Рен-ле-Шато, откуда взялся коралл для грота и арки, она сообщила, что кюре Соньер сам выкапывал его в русле реки в соседнем городке. Он носил его обратно на участок в мешке за спиной — в таких мешках местные сборщики носят виноград. На первый взгляд такое объяснение кажется достаточно прямолинейным, но… никаких «соседних» городков там нет. Во времена Соньера путь пешком туда и обратно до ближайшего города, да ещё с камнями, которые в одну сторону приходилось тащить в гору, занял бы как минимум целый день. А учитывая количество коралла, использованного хотя бы на один только грот, Соньеру пришлось бы совершить такое путешествие десятки раз.

Хотя мы знаем, что коралл, вообще говоря, не встречается в пресноводных речных руслах за сотни миль от моря, мы нашли достаточно свидетельств в пользу того, что весь этот регион когда-то находился под водой. Прямо у подножия нашей гостиницы на вершине горы мы обнаружили огромные камни, какие обычно видишь только на берегу моря, и раковины, торчащие прямо из грязи. Вполне возможно, что где-то поблизости могли существовать и древние коралловые залежи. Экскурсовод, казалось, была довольно уверена в подробностях своей истории — в названии городка, реки и в том, что Соньер сходил туда и обратно пешком, и так далее. Но добыл ли Соньер материал где-то в регионе или проделал весь путь до самой Ривьеры — вывод оставался неизбежным. Он пошёл на невероятные усилия, чтобы заполучить именно этот строительный материал, и сделал это, должно быть, ради передачи вполне определённой идеи: идеи моря.

 

Традиция морских богов столь же древняя, как и традиция богов солнечных. И как солнечных богов нередко изображали с головой или телом птицы, так морских богов представляли частично рыбами. Море в древности было мощным символом. Вода воспринималась как вещество, представляющее собой некую промежуточную плоскость между земным и небесным мирами. Небо было над водами, земля — под ними. Поэтому мифические существа, связанные с водой или морем, мыслились как существующие между двумя планами — или сразу в двух планах: физическом и духовном. Такие существа служили эмблемой божественного духа, нисшедшего в материю, в плоть. Именно это имел в виду Симон Маг, когда описывал два аспекта Единого. Один аспект был наверху, в «нерождённой силе»; другой — внизу, «в потоке вод, рожденный в образе».

Изображения воды и моря постоянно возвращаются в библейских, апокрифических и гностических текстах. Библейские имена Mary и Miriam происходят от латинского слова, означающего море. Марией звали и мать Христа, и его спутницу — Марию Магдалину. И из распятых мессий, известных древнему миру, не менее семи имели матерей по имени Мария — или в какой-либо форме производного от него имени. Должны ли мы счесть этот факт странным совпадением? Или же море действительно было для древних могущественным символом, смысл которого померк с течением времени? И следует ли нам заключить, что в контексте Меровингов море было лишь эмблемой существования, стоящего сразу на двух планах, или же оно могло указывать и на нечто куда более осязаемое?

Хотя образ Квинотавра остаётся (по крайней мере, пока) необъяснимым, свидетельства о схожих морских богах, по-видимому, намекают на связь с Меровингами. Наиболее убедителен в этом отношении Дагон. Уже само его имя отсылает к dragon, существу, тесно связанному с Меровингами. Оно столь же настойчиво отсылает и к Даго-берту, одному из самых легендарных правителей династии. А ассоциация Дагон/дракон/Дагоберт ещё более усложняется тем, что, по словам некоторых хронистов, короля Дагоберта называли королём Драгобертом.

Говоря о Дагоне, драконах и море, Альберт Пайк пишет:

Дракон был хорошо известным символом вод и великих рек; и потому естественно, что… могущественные народы пойменных равнин… поклонявшиеся дракону или рыбе, сприобрели его своим символом.

А далее:

Офионей в древнегреческой мифологии воевал против Кроноса… и был низвергнут в свою собственную стихию — море. Там он воцаряется как Морской Бог… Дагон, Левиафан водной половины творения.

В древности Дагон изображался как человек, одетый рыбой. Он был суровым, мрачным и держался как жрец или царь. На голове у него огромная рыбья голова, а рыбная чешуя свисает за спиной на подобие плаща. Форма рыбьей головы и очертания её рта, поднятого кверху, напоминают митру, которую носят папа и другие служители Католической церкви; и действительно, некоторые считают, что происхождение такой регалии может восходить к той эпохе. То же может быть верно и для образности, связанной с ортодоксальным христианством. Символ рыбы, ассоциируемый с Христом, происходит от греческого Ichtus, то есть «рыба». В свою очередь это слово составлено из первых букв слов греческой формулы «Иисус Христос, Бог — Сын — Спаситель». По преданию, Дагон был богом, который вышел из моря, чтобы научить человечество тайнам цивилизации — таким как наука, земледелие и искусства. Знакомо? И снова — притом в совсем ином контексте — мы сталкиваемся с повторяющимся рассказом о существе, приходящем из другого мира, чтобы научить человечество эволюционной мудрости.

В другой версии того же сюжета Дагона называют Аннедотом. Он также выходит из моря, чтобы распространять великие тайны среди людей. Но здесь есть важная вариация: Аннедот порождает расу, которая становится учителями человечества, — Аннедотов. Обратите внимание на сходство с именами, возникающими в семитизированном шумерском мифе того же рода. В этом варианте бог Ану приходит на Землю, приносит знание и производит расу, называемую Ануннаки; однако, по Захарии Ситчину, Ану происходил из космоса, а его потомки, Ануннаки, были наполовину людьми, наполовину пришельцами. Как бы мы ни относились к интерпретации Ситчина, перед нами, кажется, вновь ещё одна рекомбинация тех же самых мифов, различающихся главным образом в деталях. Наша гипотеза здесь, по-видимому, подтверждается утверждениями некоторых шумерологов, которые говорят, что Annunaki попросту означает «Владыки Глубинных Вод». Ануннаки также явно представляют собой вариацию ранее обсуждавшегося Anakim. Следовательно, если Ануннаки — потомки Ану, а Анаким — потомки Еноха, то Ану, без сомнения, есть месопотамская вариация одной и той же исторической фигуры.

Другим связанным и с Дагоном, и с Аннедотом морским богом был Оан — наполовину человек, наполовину рыба. Он появился «из той части Эритрейского моря, которая граничит с Вавилоном» и также передал древним великое знание:

Это существо, говорит он, дни проводило среди людей, не принимая никакой пищи, и научило людей грамоте, и математике, и владению искусствами разного рода, научило жить в городах, основывать храмы, устанавливать законы, и геометрии научило, и показало, как собирать зерно и плоды, и вообще научило всему, что относится к культурной жизни. С того времени ничего больше уже не было изобретено

«Вавилонская история», Беросс

Согласно легенде, Оан проводил день среди людей, передавая им свои учения, но с заходом солнца «ныряло назад в море и ночи проводило в пучине. Потому что было оно амфибией». Согласно «Теософскому словарю» это просто означало, что Оан

…принадлежало к двум планам: духовному и физическому. Ибо греческое слово амфибиос означает просто «жизнь на двух планах»… Слово это в древности часто относилось к тем людям, которые, хотя все еще носили человеческий облик, сделались почти божественными с помощью знания, и жили настолько же в духовных сверхчувственных сферах, насколько и на земле..

Иными словами, символика человека-рыбы — отражение двойственности Оана: отчасти человека, отчасти бога, воплощенного мифа. Это подтверждается и тем, что в более позднем воплощении Оана, римском боге Янусе, морская символика исчезает, а его двойственная природа изображается уже в форме двух лиц. Есть и любопытное примечание: именно от Оана, как утверждается, происходят имена Иона и Иоанн (через Johannes) — двух библейских фигур, столь же тесно связанных с образностью воды.

Тема Оана/Дагона/Нефилим, по-видимому, возникает и в греческой мифологии в истории титанов. Титаны были расой богов, великанов, как и потомки Стражей. Когда первичный бог Уран (Ouranos — одна из вариаций имени Оана/Оаннеса) вступил в кровосмесительную связь со своей матерью Геей, она родила двенадцать великанов — титанов. Когда их могучая раса восстала против власти родительских богов, Зевс низверг их в бездну и заточил в подземном мире. Уран, возможно, связан с идеей ouroboros — водного Левиафана, о котором шла речь выше. А титаны очевидным образом связаны с тритонами — расой богов, порождённой Посейдоном и Амфитритой. Только тритоны были не великанами, а гибридными рыболюдьми. Интересно и то, что Посейдона также называли Посейдаоном, а Дагона — Даоносом. Ещё одно имя Дагона — Даос, и оно настолько созвучно словам вроде deus, dios и тому подобным, что наши основные слова для обозначения божества вполне могли восходить к этому странному рыбьему богу.

В платоновском «Критии» очевидно, что титаны и тритоны — одно и то же. Это потомки Посейдона и смертной женщины, и они — великаны. Рассказ здесь во многом совпадает с историей Стражей, но с важным отличием: именно человеческий элемент их природы приводит к их порче и окончательному падению.

В продолжение многих поколений, покуда не истощилась унаследованная от бога природа, правители Атлантиды повиновались законам и жили в дружбе со сродным им божественным началом… Но когда унаследованная от бога доля ослабела, многократно растворяясь в смертной примеси, тогда они оказались не в состоянии долее выносить свое богатство и утратили благопристойность. Для того, кто умеет видеть, они являли собой постыдное зрелище, ибо промотали самую прекрасную из своих ценностей; но неспособным усмотреть, в чем состоит истинно счастливая жизнь, они казались прекраснее и счастливее всего как раз тогда, когда в них кипела безудержная жадность и сила.
И вот Зевс, бог богов, блюдущий законы, хорошо умея усматривать то, о чем мы говорили, помыслил о славном роде, впавшем в столь жалкую развращенность, и решил наложить на него кару, дабы он, отрезвев от беды, научился благообразию. Поэтому он созвал всех богов в славнейшую из их обителей, утвержденную в средоточии мира, из которой можно лицезреть все причастное рождению, и обратился к собравшимся с такими словами…

Увы, мы никогда не узнаем, что именно сказал Зевс, потому что текст на этом месте обрывается.

«Критий» интересен не только разительными сходствами с уже рассмотренными нами историями, но и столь же разительными различиями. Вместо того чтобы низвергнуть правителей Атлантиды в бездну «на веки вечные», Зевс лишь заточает их в «в славнейшую из их обителей». Вместо того чтобы стремиться «стереть их семя с лица земли», Зевс просто хочет видеть их «наказанными и переобученными». И их падение было вызвано не сознательным бунтом против Бога — или богов, — а смешением с людьми, в результате которого их божественная природа оказалась замутнена человеческой. Отголоски этого можно найти и в книге Еноха, где земные жёны Стражей, кажется, буквально обвиняются в том, что они «осквернили» ангелов. Платоновская версия истории о титанах/тритонах почти заканчивается на обнадёживающей ноте, как будто богов всё ещё можно как-то исправить. Вариантов этой саги существует множество. Имена богов и детали сюжета заметно меняются от одной версии к другой. В некоторых вариантах одним из сыновей Посейдона является Дагон.

Тексты про Оана или Дагона нередко снабжаются одной и той же иллюстрацией, одной и той же ассирийской резьбой, на которой человек носит рыбью голову как головной убор. Фигура на нём очевидно человеческая, и рыбьи регалии, которые он носит, ясно выглядят как церемониальное облачение. Это, возможно, жрец или царь, и совершенно ясно, что в момент вырезания этого изображения никто не полагал, будто он в каком бы то ни было смысле является морским существом. Напротив, это явно человек, сознательно прибегающий к символике моря, чтобы связать себя в общественном воображении с теми символическими значениями, которые такой архетип воплощал в ту эпоху.

Учёные, по-видимому, согласны, что Оан, Дагон и Аннедот — лишь разные имена, относящиеся к одному и тому же мифологическому персонажу. И всё же ассирийский образ как будто противоречит этому предположению. Он служит немым свидетельством возможности того, что все три упомянутые фигуры восходят к реально существовавшему когда-то историческому лицу.

В современную эпоху мы наблюдали, как даже совершенно тривиальные поп-культурные фигуры приобретали мифический характер, превращаясь из просто певцов или актёров в объекты почти религиозного почитания. Мы наблюдали распространение городских легенд — странных историй, которые заведомо ложны и беспочвенны, но, тем не менее. вызывают массовую веру. И мы многократно видели, как люди принимают фанатические убеждения, противоречащие всем хорошо установленным фактам, относящимся к прекрасно задокументированным общественным событиям. Взять хотя бы тех, кто уверяет, что Элвис жив, что О. Дж. Симпсона подставили, и так далее. Всё это мы видели на протяжении собственной жизни — и в век, который вроде бы определяется реализмом и скепсисом, век, когда каждое публичное событие документируется столь подробно, что даже тем, кто сильно им интересуется, становится скучно, а те, кто вовсе не следил, всё равно знают о предмете больше, чем хотели бы. Если мы способны наблюдать такой разлад между фактом и мифом, правдой и верой в наше собственное время, вообразите, какая пропасть была возможна в эпоху, управляемую суеверием, когда информация передавалась устно.

Символика, связанная с Дагоном и Оаном, когда-то воспринималась как совершенно прозрачная и была вполне понятна тем, кто впервые слышал эти истории. Но сюжеты распространялись по другим землям и культурам, их смысл утрачивался, и то, что когда-то было чистой символикой, начинали понимать буквально. Когда ранние вавилоняне и египтяне смотрели на изображение человека с головой ястреба, им и в голову не приходило, что оно изображает наполовину человека, а наполовину птицу. Они знали, что ястреб — символ солнца, а эта композиция человека и птицы должна указывать на особое отношение к солнцу — или к богу, символизируемому солнцем.

Самые древние известные нам цари были обожествлёнными царями — царями-богами. Их связывали и с огнём, и с водой, и с солнцем, и с морем. У них были солнечные титулы и лунные титулы. Если Дагон и Оан были когда-то историческими фигурами, то они, вероятнее всего, принадлежали к потомкам такой линии царей-богов. И если это так, то они, несомненно, были связаны с водной стихией, с морем, сильнее обычного. Некоторые из этих царей были настолько тесно отождествлены с морем, что запомнились буквально как морские цари. Именно они правили древней империей, известной как Шумер.

Шумер — древнейшая цивилизация, известная человеку. Задолго до того, как Греция и Рим достигли своего золотого века, Шумер уже была древностью. Кто ищет самые давние исторические истоки часто обращается к славным временам египетских фараонов. Но Египет сам ещё находился в младенчестве, когда империя Шумер уже долгое время была центром мира. Во всех практических отношениях кажется, будто Шумер вышла на мировую сцену сразу как развитая цивилизация. Её не было — и вдруг она есть: со всеми искусствами, науками, астрономией, мореплаванием, земледелием и всеми сложностями высокоразвитой культуры. И всё это заставляет современного наблюдателя задаваться вопросом, как такое общество могло появиться из ничего в столь полно реализованном виде, почти мгновенно. Элементы, определяющие высокую культуру, развиваются медленно и постепенно на протяжении огромных промежутков времени. Невозможно научиться бегать, прежде не научившись ходить, а ходьба начинается с детских шагов. Но древний Шумер как будто перепрыгнул через младенческие стадии цивилизации — подвиг, который в летописях человечества никогда не повторялся. Как им это удалось? Их ответ очень прост и прям: всему, что они знали, их научила раса богов.

Первый царь Шумера был также и первым богом. Это был обожествлённый царь по имени ИА, известный как Владыка Потопа, или Владыка Глубинных Вод. Имя ИА послужило основой для имён богов во множестве других культур, включая — но не ограничиваясь ими — Jah, Ihah, Yahweh, Jove, Jehovah, Allah, Janus, Ianus, Uranus, Ouranos и… Oannes. Изображение ИА на шумерской печати, датируемой примерно 2730 годом до н. э., показывает бородатую фигуру, сидящую на троне и держащую сосуды, из которых льётся вода. У его ног стоит ещё несколько сосудов, переполненных потоками воды, и даже сам трон, на котором он сидит, как будто поддерживается водой.

Это интересно, потому что целый ряд мест в христианской Библии, описывающих Бога и Его трон, кажется, прямо отсылают именно к этому образу ИА, первого шумерского бога-царя. В Откровении 22 говорится: «И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл, исходящую от престола Бога». В Псалмах сказано, что Бог «собирает морские воды, как груды», и далее, что «Господь восседает над потопом; и будет Господь восседать царём вовеки». ИА был царём и Владыкой Потопа. И эти загадочные места Библии, по-видимому, свидетельствуют о том, что иудейско-христианский Иегова изначально был отражением гораздо более древней шумерской фигуры ИА. Более того, многих библейских персонажей можно проследить до обожествлённых царей Шумера. Там есть «свои» Адам, Каин, Енох и даже Моисей; их истории временами почти тождественны, а имена этих фигур обнаруживают поразительное сходство с их библейскими соответствиями. Там есть и первый человек Адаму, и место под названием Эден, и история Потопа, и рассказ о младенце, которого поместили в лодку из тростника и пустили по реке. Соответствия здесь настолько самоочевидны, что говорят сами за себя. Но нас интересуют не столько бесчисленные соответствия между шумерской и библейской историей, сколько те возможные ключи, которые древний Шумер может дать к некоторым более загадочным аспектам меровингской саги в её отношении к семье Грааля. И первая такая подсказка содержится в уже упомянутом изображении бога-царя ИА.

ИА, облачённый в ниспадающую мантию и корону, восседает на троне перед аудиторией из нескольких людей в церемониальных одеждах. Эти зрители могут изображать царственных персон из разных народов в их национальном облачении, а могут быть просто его жрецами или служителями. В правой руке ИА высоко держит сосуд, из которого бьёт струя воды. Из этого сосуда и из бьющих ключами потоков ясно проступает то, что можно описать только как fleur-de-lys. В Средние века fleur-de-lys была главной эмблемой французской монархии. Её в изобилии можно видеть в геральдике французской, а затем и британской короны. Это был символ, по существу тождественный Франции. И именно этот символ пронизывает церковь в Рен-ле-Шато, возможно, даже сильнее, чем христианский крест. Большинство людей, вероятно, предположило бы, что столь тесно связанная с французской идентичностью эмблема возникла в то время, когда старые французские территории складывались в целостное национальное единство. И всё же это изображение fleur-de-lys, рождающейся из воды, может быть датировано 2730 годами до рождения Христа.

Некоторые учёные говорят нам, что fleur-de-lys — это стилизованное изображение лилии, символа, связанного с царём Давидом. Следовательно, fleur-de-lys использовалась как эмблема давидического происхождения. Но изображение царя ИА предшествует царю Давиду почти на две тысячи лет, а само это изображение создано в эпоху, гораздо более позднюю, чем фактическое царствование ИА. Всё, что мы можем с разумной уверенностью предположить, — это то, что fleur-de-lys, или лилия, по-видимому, была эмблемой царской власти, восходящей к древнейшему из известных нам периодов письменной истории. Очевидный вывод здесь таков: если, как полагают некоторые исследователи, fleur-de-lys символизирует определённую царскую кровную линию, то Меровинги — и, в сущности, значительная часть европейской знати — могут проследить своё происхождение к фигуре, которая была и первым известным царём, и первым известным богом.

ИА был известен как Владыка Потопа или Владыка Глубинных Вод, потому что являлся первым послепотопным царём, и потому что его приход в Шумер совпал с прекращением Потопа. Говорили, что он пришёл «из-за моря» или даже «из моря». В некоторых версиях его мифа он нисходит с небес и назначается земным наместником Бога, чтобы стать «пастырем человечества». В вавилонско-аккадской традиции его называли Эа и изображали как бога — наполовину человека, наполовину рыбу. Вместо титула Владыки Потопа вавилоняне и аккадцы называли его «Богом Бездны». Халдеи знали его как Эа и тоже изображали его на своих памятниках как полурыбу-получеловека.

Эти различные традиции, столь похожие и столь принципиально различные, почти идеально выражают тот парадокс, особенно важный для всего меровингского мифа. Все они рассказывают, очевидно, об одной и той же фигуре, и все эти сюжеты, несомненно, восходят к одному источнику; тем не менее каждая версия хранит важные элементы, не совпадающие с другими. И всё же даже самые на вид противоречивые элементы каждой версии вовсе не обязаны вступать в противоречие с какой-либо частью саги о Меровингах. У нас есть царь, происходящий от бога. Это подходит идеально. У нас есть бог, связанный с морем и являющийся наполовину человеком, наполовину рыбой. Тоже прекрасно ложится. У нас есть истории о том, как этот бог или царь приходит то с небес, то из океана, то из «Бездны». Любой из этих сценариев обнаруживает множество точек соприкосновения с ключевыми аспектами меровингской мифологии.

Писатель XIX века Игнатиус Доннелли предложил, пожалуй, очень простое объяснение загадки неба/моря/бездны. По его мнению, древние воспринимали земли, лежащие там, где на западе заходило солнце, как подземный мир. За горизонтом существовала земля мёртвых, куда каждый день уходило умирать солнце. И потому люди вполне могли представляться пришедшими из подземного мира — то есть из бездны. И наоборот: люди, приходящие из-за горизонта, где солнце каждое утро возрождается, могли восприниматься как сходящие с небес. Любая из этих групп пришельцев с неизвестных территорий могла быть также воспринята как вышедшая из самого океана. В этом есть смысл. Древних шумерских царей знают как морских царей, потому что они были легендарными мореплавателями. За тысячелетия до Колумба эти морские цари уже нанесли на карту большую часть континентов мира.

Позже белые люди, приплывшие в Южную Америку, были приняты за богов. Не мог ли и народ, существовавший в куда более отдалённом прошлом, прийти к тому же выводу, столкнувшись со странной расой, пришедшей из-за далёкого горизонта? Мы знаем из шумерских записей, что именно «боги» научили их астрономии — а это знание лежит в основе мореплавания. И если эта раса впервые появилась после великого потопа, разве не естественно было бы, что прибыла она на кораблях — на тех самых кораблях, на которых сама спаслась от этого колоссального наводнения? Ведь ИА — Владыка Потопа, в шумерском сознании тождественный катаклизму, предшествовавшему его приходу. Это возвращает нас к рисунку ИА, где он поднимает сосуд, из которого вырастает fleur-de-lys. Если fleur-de-lys и впрямь является эмблемой царской кровной линии, не может ли это изображение быть символическим представлением выжившей после потопа линии крови, восстающей из потопных вод? Если так, это объяснило бы многое в водной образности, относящейся к Меровингам.

Один из центральных образов алтаря в церкви Рен-ле-Шато — очень своеобразное изображение чаши Грааля. На первый взгляд оно кажется достаточно прямолинейным, но при этом крайне неортодоксально, потому что показывает чашу Грааля как бы вознесённой над тем, что похоже на воды Потопа. Уже само по себе изображение чаши, плавающей на воде, было бы необычным. Но она не просто спокойно дрейфует по тихой воде: изображённые воды явно бурны. Это, в сочетании с другой океанической образностью, встречающейся в Рен-ле-Шато, убедило нас, что море играло в этой тайне важную роль. Возможно, именно во Владыке Потопа мы нашли важное звено цепи — ключ, который помещает всю тайну в куда более широкий контекст, чем простой рассказ об Иисусе Христе и Марии Магдалине. Христос и Магдалина, в конце концов, лишь второстепенные участники в явно куда более великой драме. И хотя их память сохранилась лучше других, те, кто был до них и после них, возможно, могут поведать нам гораздо больше.

Писатели, изучавшие жизнь Христа и Марии Магдалины в поисках ключей к тайне Грааля, находили больше вопросов, чем ответов. И те, кто прочёсывал Библию мелким гребнем, приходили к столь же пустым результатам. Несомненно, причина этого в том, что Святой Грааль почти не имеет отношения к христианству как таковому. Христос, возможно, был важной фигурой в длинной череде служителей Грааля, но его наследие не следует искать внутри религии, основанной в его имени. Ни один из ключевых признаков, относящихся к тайне Грааля, не может быть удовлетворительно объяснён в терминах ортодоксального христианства. Более того, похоже, что история Грааля была христианизирована именно затем, чтобы скрыть наследие, бывшее целиком нехристианским. Это наследие восходит к ИА и к загадочной расе, потомком которой он был.

Если традиционный сюжет о Граале — в духе Эшенбаха и прочих — имеет мало общего с христианской традицией, то глава тайны, связанная с Приоратом Сиона, Беранже Соньером и так далее, кажется отстоящей от неё ещё дальше. Оставленные там подсказки кажутся куда более конкретными по смыслу, но вместе с тем заметно менее понятными в своём возможном отношении к сюжету о семье Грааля. Что нам делать с таинственной картиной Пуссена «Пастухи Аркадии»?

И почему такая, казалось бы, простая маленькая картина маслом должна быть столь важной уликой? Что делать с этой странной тайной организацией — Приоратом Сиона? Многие считают её мистификацией, но не слишком ли она сложна, чтобы быть просто мистификацией? Любая мистификация, созданная с какой-то практической целью, едва ли включала бы столь громадное разнообразие непроницаемой информации и символики. Если, как полагают некоторые, Пьер Плантар создал Приорат с нуля как соблазнительную небольшую головоломку в интересах своих политических амбиций, то он потерпел трагическое поражение. Потому что если Приорат был лишь хитроумным проектом его собственного изготовления, мы можем сказать только одно: он оказался слишком умён себе во вред. Господин Плантар уже давно мёртв, а головоломка Приората Сиона продолжает смущать практически всех, кто пытается раскрыть его тайны. Учёные, историки и оккультисты все как один упёрлись в стену, стараясь распутать эту загадку. Они единодушно постановили: это, без сомнения, мистификация. Поэтому этот путь исследования был отброшен ещё до того, как получили удовлетворительный ответ хотя бы самые элементарные вопросы. Например: почему Великих магистров называют Навигаторами? Или почему они принимают имя Иоанн как титул?

Хотя искать ответы на подобные вопросы в иудео-христианской традиции бесплодно, та традиция, из которой позднее вышли иудаизм, христианство и многие другие вероучения, содержит, по-видимому, целый ряд интригующих соответствий. Титул Навигатора, который носили Великие магистры Приората Сиона, отсылает к морским царям Шумера, легендарным мореходам. Самыми известными из них были аккадцы. А на картине Пуссена речь, очевидно, идёт именно об аккадцах. Морские цари Шумерии именовались пастухами — словом, означавшим одновременно «защитник» и «сияющий». Помните: о первом их царе говорили, что он пришёл «с небес», чтобы быть «пастырем человечества». А шумерского бога-царя, отождествлявшегося с Дагоном, в некоторых источниках называли просто Пастырем. Следовательно, «Пастухи Аркадии» — это боги-цари Аккадии, царская династия древнего Шумера. Но это лишь один уровень значения, и, как многое в этой тайне, картина Пуссена содержит множественные слои смысла.

Хорошо известно, что в «Пастухах Аркадии» скрыта пентаграмма, центр которой приходится точно на лоб пастушки. Пентаграмма обладает двойным значением, представляя одновременно и забытую расу, от которой произошла кровная линия Грааля, и её тайное учение. Один смысл находится в Аккадии древнего Шумера, другой — в Аркадии древней Греции. В Шумере, откуда пентаграмма и происходит, её пиктографический образ символизировал «сияющих» или «возвышенных» — термины, относящиеся к обожествлённым царям. В Аркадии же пентаграмма была тождественна тайному гнозису, который, как считалось, Гермес сохранил от расы допотопных богов. Считалось, что Гермес родился в горах Аркадии. Картина Пуссена, по-видимому, изображает Аркадию. Гермес был божеством-покровителем гробниц и пастухов.

Итак, перед нами картина, на которой изображены Аркадия, гробница и группа пастухов. Ясный смысл этого таков: тайное учение, на которое здесь намекается, — это царское искусство, известное как герметизм. И действительно, связь между герметизмом и падшими ангелами, по-видимому, составляет давнюю традицию. Юлиус Эвола пишет: «Тертуллиан упоминает…  что все «проклятые и бесполезные» деяния природы, тайны металлов, свойства растений, силы магических заклинаний и «все те чуждые учения, которые составили науку о звёздах», — другими словами, весь свод древнего герметико-магического знания — были открыты людям падшими ангелами». Утверждение Тертуллиана подтверждается и другим местом, где самому Гермесу приписываются слова: «Древние священные книги… учат нас, что некоторые ангелы возгорели желанием по отношению к женщинам. Они спустились на землю и учили людей всем операциям Природы. Они — те, кто создал [герметическое] делание и от них произошла изначальная традиция сего Искусства».

Герметическая образность крепко связана с тайной Грааля: Лотарингский крест, крест и роза, чёрные мадонны, храм Соломона и так далее. Герметизм, по-видимому, пронизывает почти каждое тайное общество, связанное со Христом и Граалем. А в Рен-ле-Шато от него просто невозможно уйти.

Третий уровень смысла «Пастухов Аркадии» — это сама гробница, расположенная не так уж далеко от Рен-ле-Шато. Пуссен оставил нам более чем достаточно намёков на то, кем были эти «пастухи» и во что они верили, и даже задокументировал вполне реальное место — место, где можно найти доказательство, подтверждающее эти подсказки. Что бы ни составляло истинное сокровище Рен-ле-Шато, оно, несомненно, долгое время было спрятано у так называемой «гробницы Пуссена». В какой-то момент сокровище было найдено и перенесено в Рен-ле-Шато. Соньер вновь обнаружил его, снова спрятал и посвятил свою жизнь тому, чтобы оставить дразнящий след улик — улик, которые могли бы быть расшифрованы в каком-то будущем, когда широкий круг людей окажется гораздо более расположен принять тайную традицию, существующую далеко за пределами ортодоксии.

Хотя с этим согласны не все, Аккадия, по-видимому, синонимична Агаде — шумерской столице, связанной с самым знаменитым правителем империи, Саргоном Великим. Саргон был столь могущественным властителем, что его называли «Царём Мира». Одним из указаний на то, что Агаде и Аккадия могли быть одним и тем же, служит то, что мореходов древней Финикии называли попеременно то Gads, то Kads. Древние шумеры и финикийцы не называли себя ни шумерами, ни финикийцами, а брали имена от городов-государств, в которых жили.

По словам шумеролога Л. А. Уодделла, термин Gad мутировал и сохранился в имени готов. Термин Kad мутировал в Catti — титул, которым называли знать в древней Британии. Кроме того, слово Catti стало источником множества европейских топонимов, восходящих ко времени, когда финикийцы имели широкие торговые маршруты, и содержащих основы cat или cad. Таких названий буквально так много, что для их перечисления потребовалось бы полстраницы. Они встречаются от Ближнего Востока до Испании и от Северной Африки до Шотландии. Чем особенно интересны слова cat и catti, так это тем, что мы уже слышали их раньше — от одного весьма странного человека, жившего в той же гостинице, что и мы, в Рен-ле-Шато.

Этот человек как раз переводил, по собственным словам, древнейшую книгу в мире — историю Атлантиды. Он был лингвистом, утверждавшим, что открыл первоязык человечества, и утверждал, что, усвоив ряд фундаментальных языковых принципов, любой человек может быть научен мгновенно читать и понимать сорок различных языков — безо всякого заучивания. Мы долго расспрашивали его о корнях слов, имевших для нашего исследования важнейшее значение. Когда мы спросили, откуда происходит слово Cathar, он объяснил, что оно относится к народу, происходящему от Котов и Ари, или ариев. О том, кем были сами Коты, он говорил довольно расплывчато, но утверждал, что их имя присутствует в топонимах бесчисленных городов и областей — Каталонии, Кадиса, Кейтнесса и так далее. Это был морской народ, имевший поселения по всему известному миру. В свете наших дальнейших исследований кажется вполне вероятным, что эти «Коты» были Kads, то есть древними аккадцами. Слово Kad на самом деле многократно встречается в древних топонимах. Вдоль финикийского побережья во времена царств Давида и Соломона существовало не менее трёх городов с именем Кадеш. Термин Gad тоже появляется неоднократно. По обе стороны Гибралтарского пролива когда-то существовало два города по имени Агадир, самый известный из которых иногда именуют Gades. И, напомним, в ту эпоху эти проливы были известны как «Залив Гадов». Следовательно, наше исследование подтверждает то, что сообщил нам загадочный незнакомец в Рен-ле-Шато. Нам хотелось бы узнать от него больше об этом народе, который он называл «Котами», но, к сожалению, взаимный языковой барьер этому помешал. Для человека, способного читать и понимать около сорока языков, его английский всё же был довольно шатким — хотя и несравненно лучше, чем наше ограниченное владение французским.

Противоречивые хроники называют столицей империи Саргона Великого и Агаде, и Аккад. Ещё одним доказательством того, что, вероятнее всего, это одно и то же, служит то, что древние карты помещают их практически в одно и то же географическое место, недалеко от Вавилона. Кроме того, карты, где показан Агаде, не показывают Аккад, и наоборот. Учитывая значение Агаде в древнем мире, мы предположили, что именно от него могло произойти представление о мифических царствах Асгарде и Агарте. Последующие данные, кажется, подтвердили это предположение, поскольку мы нашли и другие тексты, связывающие Аркадию, Аккадию и Агарту.

 

Если Агарта синонимична Аркадии, а обе связаны с Аккадией, это может совершенно по-новому осветить Пуссеновых «Пастухов Аркадии». Связь Агарты с подземным миром могла бы объяснить, почему обожествлённые шумерские цари назывались также «Владыками Бездны». И более того: если классическая греческая Аркадия была названа в честь более древней столицы Аккадии или Агаде, не могла ли сама та древняя столица получить своё имя в честь места куда более древнего? Спор Агаде/Аккад, по-видимому, коренится в том, что учёные разделились по вопросу, была ли эта культура по существу семитской или индоевропейской. Оба лагеря одинаково ожесточённо отстаивают свои позиции, и кажется, что незначительное отличие в написании имени то так, то этак лишь даёт дополнительные козыри одной стороне против другой. Мы полагаем, что существует существенное количество свидетельств в пользу синонимичности Агаде и Аккада. Вероятная путаница с именем в ту эпоху подтверждается тем, что один и тот же морской народ описывали и как Gads, и как Kads. Мы также считаем, что спор о том, кем они были, не стоит ограничивать дихотомией «семиты/индоевропейцы». Возможно, этот народ пришёл вообще из какого-то другого места — места, которое некоторые древние хроники называют Merou.

Имя Merou, несомненно, перекликается с Меровингами, но оно связывает нас и с ещё одним ключевым элементом этой саги. Историческая фигура, по образцу которой был выстроен мифический Дагон, была известна также как Муру, и в его честь были названы многочисленные шумерские города. Его народ звался Муру, или Амуру. Амуру обычно переводят как «люди с запада», но его, вне всякого сомнения, можно было бы понимать и как «люди Муру/Merou» — или «потомки Муру/Merou», — которое, судя по историческим свидетельствам, лежало к западу от древнего мира.

Но у Муру есть и другие важные соответствия. В тибетской традиции фигура, соответствующая Муру/Дагону, сходила на землю по золотому канату, чтобы научить людей своим тайнам. Имя ей — Мура. А в Коране падших ангелов вели две фигуры: Hurat и Murat. И вновь мы видим, как в широко разошедшихся культурах пересказывается одна и та же история, а имя её главного действующего лица почти не меняется — Муру, Мура, Мурат. Если бы сказание о падшем ангеле — или ангелах — встречалось лишь в одной из великих религий мира, его было бы слишком легко отмахнуть как от фольклора. Но тот факт, что оно присутствует почти во всех главных религиях как Запада, так и Востока — и в иудаизме, и в христианстве, и в исламе, и в индуизме, и в буддизме, — по-видимому, указывает на то, что перед нами нечто первостепенной важности. Если этот повторяющийся сюжет относится к реальному историческому событию, то откуда пришли Муру, Мура и Мурат? Разве не естественно было бы предположить, что все трое восходят к одному месту — к уже упомянутому Merou? На протяжении столетий мифическая империя Merou была известна под многими именами, включая Му и Лемурию. Но наиболее известное её обозначение — то, которое дал ей Платон: Атлантида.