Стены тоже что-то делают

От Редакции. За недавней чашкой ромашкового чая перед концом света наш новый автор Ира Левченко размышляла о возвращении человеку его доли участия в удобно «неизбежном» будущем тёмных теорий. А в этот раз она отправляется в заброшенную психбольницу Алленберг в Калининградской области, чтобы с помощью акторно-сетевой теории Бруно Латура на её руинах обнаружить воплощённые в каменной кладке представления о норме и безумии, отделить связи, правила и представления между людьми и вещами от них самих, а стену — от направлений движения, которые она задаёт.

И выясняется, что не так-то это просто — одни и те же стены формируют лечебницу, военный объект, достопримечательную руину, предмет размышления. И в каждом случае действуют по-разному. Даже сама попытка описать происходящее вовлекается в сеть участников: сетевые байки, собственные поездки и последовавшие размышления формируют новый текст, порождающий новые расходящиеся тропы — уже для читающего сейчас эти буквы. 

fr.Chmn

История моих отношений с акторно-сетевой теорией началась несколько лет назад, когда один мой друг открыл для себя спекулятивный реализм и принялся с огромным воодушевлением объяснять мне, что именно там происходит. Я полезла разбираться, довольно быстро дошла до Бруно Латура… И испытала странное чувство: читала и не могла понять, почему мы вообще так много об этом говорим. Ведь и так очевидно, что мир так и устроен.

Или, точнее, что я всегда примерно так его воспринимала. Просто не знала, что для этого существует специальный язык. Большую часть профессиональной жизни я работала с сообществами, причём начинала ещё тогда, когда работа с ними не была профессией: мы строили вокруг компаний сети из пользователей, сотрудников, фанатов продукта, экспертов. Люди вступали друг с другом в отношения, передавали информацию, создавали связи и в результате начинали производить что-то, чего каждый из них по отдельности произвести не мог. Довольно долго в центре этой картины у меня оставался человек, пока однажды я не сделала образовательный курс для крупной компании и не обнаружила, что курс ведёт себя подозрительно самостоятельно — как будто у него появилась собственная траектория.

Вокруг него возникло сообщество, начали происходить встречи, люди передавали его друг другу, находили спустя долгое время после запуска. Я уже ушла из компании, а мне продолжали писать незнакомые люди: нашли ваш курс, прошли. Я тогда называла такие вещи артефактами и постепенно начала специально их производить: курс, подкаст, книга — нечто, что можно поместить внутрь системы отношений, после чего вокруг него начинают происходить события. Но даже в этой модели я, кажется, оставалась вполне в духе модерна: есть человек, который придумал артефакт, есть созданная им вещь, есть другие люди, на которых она воздействует. Если всё хорошо спроектировать, вокруг объекта получится построить сильную сеть.

Понадобилась заброшенная психиатрическая больница в Калининградской области, чтобы эта конструкция начала разваливаться.

В Алленберг я приехала уже с готовым представлением о месте, собранным из его репутации, нескольких совершенно чудовищных роликов на YouTube, историй о призраках, пытках и экспериментах над пациентами и самого сочетания слов «заброшенная психиатрическая больница», которое, кажется, самостоятельно производит хоррор. Я даже немного опасалась идти в настолько заряженное пространство. Но там были только стены, битые стёкла, молчаливые деревья, граффити, интересная архитектура и ровным счётом ничего потустороннего. Большую часть необходимой чертовщины, как выяснилось, я принесла с собой.

Но дальше случилось кое-что интереснее развенчания страшилок. На экскурсии нам рассказали о философии пространства, экскурсовод привёл пример: если поставить перед человеком стену, ему уже не нужно приказывать, куда идти. Стена сама изменит набор доступных действий — её придётся обойти, перелезть, остановиться, выбрать другой маршрут. В его рассказе это было связано прежде всего с Фуко, дисциплинарными пространствами и архитектурой, которая позволяет организовывать человеческое поведение без необходимости каждую секунду непосредственно им управлять. Но меня в этот момент заинтересовала другая сторона происходящего. Я почему-то зацепилась за эту стену.

Потому что если стена действительно изменила моё действие, почему в описании происходящего она должна оставаться пассивной декорацией?

Стена, конечно, не обладает желаниями, намерениями, сознанием или коварным планом. Но для Бруно Латура это и не обязательно. В самом простом приближении актор в акторно-сетевой теории — тот, чьё присутствие вносит различие в происходящее, способно изменить другого участника или сам ход действия, и принципиальный латуровский ход состоит в том, что таким участником совершенно необязательно должен быть человек. Дверь, прибор, документ, бактерия, поезд, компьютерная программа, здание — если без них действие разворачивалось бы иначе, вы уже не можете честно описать происходящее как исключительно человеческую историю.

И внезапно вся экскурсия по Алленбергу начала выглядеть для меня иначе.

Приёмный покой экскурсовод описывал как пограничное пространство: сюда приезжал человек, здесь его осматривал врач, здесь появлялся диагноз и определялась дальнейшая траектория внутри учреждения. Но если смотреть на эту сцену через АСТ, решение происходит не только между двумя человеческими субъектами — врачом и пациентом. В ней одновременно участвуют медицинское знание, диагноз, документы, двери, ворота, проходы, устройство территории, сам приёмный покой. До этой сборки перед нами человек, после неё — пациент определённой категории, которому доступны одни пространства и недоступны другие. И реальность «пациента» оказывается произведена не одним врачом и не одной стеной, а всей сетью отношений между людьми, знаниями, вещами и пространством.

То же самое происходило дальше. Медицинская и социальная классификация пациентов превращалась в этажи, комнаты, изоляторы, окна, светильники, двери, а абстрактные представления о том, кому где следует находиться и что ему позволено делать, становились вполне материальными. Здесь мне особенно нравится переворачивать привычную причинность: сначала люди строят пространство в соответствии со своими представлениями о мире, а затем пространство начинает воспроизводить эти представления уже само.

Предыдущая сеть буквально становится кирпичом. Причём кирпич переживает людей, которые когда-то определили, что он должен делать.

После исчезновения больницы помещения комплекса начинают использоваться иначе. Экскурсовод рассказывал, что бывший изолятор впоследствии использовали для хранения оружия. Можно сказать, что люди просто поменяли назначение комнаты, но интересно здесь другое: новая сеть не получила совершенно нейтральное пространство. Она получила помещение, которое уже умело изолировать. Ему, в общем-то, всё равно, пациента или оружие.

Это, кажется, одна из причин, почему мне так нравится АСТ: она не требует одушевлять вещи, но заставляет перестать делать вид, будто они ничего не делают.

Бруно Латур пришёл к этому не через психиатрические больницы, а через научную лабораторию. В 1970-х он вместе со Стивом Вулгаром наблюдал за работой учёных и обнаружил довольно занятную вещь. Если посмотреть не на готовую научную статью, а на процесс производства знания, то вместо стройной машины научного метода обнаруживается довольно сумбурное роение учёных, реактивов, животных, приборов, столов, документов, денег, оборудования, разговоров, текстов и устройств записи. Всё это одновременно входит в процесс, взаимодействует, сопротивляется, что-то позволяет, что-то запрещает и в конце концов производит то, что за пределы лаборатории выходит уже в совершенно другой форме — как аккуратный научный факт.

А потом почти вся грязная история производства исчезает.

Остаётся знание, из которого словно вычистили всех участников его появления, кроме человеческого разума, который якобы просто посмотрел на пассивный мир и правильно его описал. Эту очистку истории производства Латур связывает с гораздо более крупной привычкой модерна: мы постоянно производим гибриды людей и нелюдей, природы и культуры, технологий и общества, а потом старательно разводим их обратно по разным комнатам. Здесь человек, там вещь. Здесь субъект, там объект. Здесь тот, кто действует, там то, над чем действие совершается.

Алленберг в этом смысле оказался для меня очень удобной лабораторией, потому что разделить всё обратно здесь почти невозможно. Больницу когда-то проектировали люди, но построенное ими пространство начинало организовывать поведение других людей. Институция исчезла, но пространство осталось и вступило в новые отношения. Менялись государства, функции, обитатели и способы использования комплекса, но пространство никуда не исчезало и каждый раз оказывалось участником новой сборки.

Иногда преемственность выглядела почти изящно: пространство, созданное для изоляции, снова использовалось для изоляции. А иногда вся попытка найти некую вечную сущность места с треском разваливалась: католическую капеллу, по словам экскурсовода, в какой-то период использовали для закваски капусты. И капуста здесь, кажется, философски важнее, чем хотелось бы.

Потому что очень легко заменить один редукционизм другим и после признания агентности пространства начать искать его «истинную функцию»: дескать, здание всё помнит, первоначальная архитектура продолжает определять происходящее, священное пространство остаётся священным, изолятор навеки обречён что-нибудь изолировать. Но АСТ интереснее именно потому, что никакой скрытой сущности искать не предлагает. Нужно смотреть, в какие отношения объект вступает сейчас и что внутри этой конкретной сборки он способен делать. Изолятор может стать оружейной, католическая капелла — местом для закваски капусты, и каждый раз перед нами будет немного другой актор.

Поэтому моя первоначальная мысль о том, что Алленберг — большой сильный актор, вокруг которого на протяжении ста лет строятся разные человеческие сети, тоже оказалась недостаточной. В ней всё ещё оставался центр, только вместо человека я торжественно поставила туда здание. А у Латура, кажется, интереснее: центра можно вообще не искать.

Есть постоянно пересобирающаяся сеть. Стены, врачи, пациенты, документы, диагнозы, войны, военные, заброшенность, забор, местные дети, сталкеры, YouTube, камеры, страшилки, деньги, собственник, волонтёры, экскурсоводы, туристы, дороги, соседние объекты — и каждый участник немного изменяет остальных, одновременно меняясь сам. Алленберг-лечебница, Алленберг-военный объект, Алленберг-руина и Алленберг, который сейчас пытаются вернуть к жизни, материально связаны одними стенами, но это не один неизменный актор, которому люди время от времени меняют декорации.

Но это ещё не всё. Одно дело — обнаружить, что Алленберг сам постоянно пересобирается, и совсем другое — вернуться к вопросу, с которым я вообще начала в него погружаться.

Тогда мне казалось, что вокруг Алленберга существуют два готовых сценария. Первый — жёлтая мифология о призраках, пытках, опытах над пациентами и прочей чертовщине. Второй — гораздо более привлекательный рассказ о передовой психиатрии, архитектуре, труде, творчестве и культурном наследии. Ни один из них не казался мне достаточным, поэтому я сформулировала довольно естественный вопрос: что останется от места, если хотя бы ненадолго снять с него оба готовых сценария? Я собиралась добраться до самого Алленберга. Теперь мне кажется, что это был очень модернистский вопрос.

Потому что он предполагает, что где-то существует чистый объект, а поверх него люди раскладывают свои интерпретации. Достаточно аккуратно снять страшилки, потом снять красивую экскурсионную упаковку, убрать идеологию, бизнес-интересы, человеческие заблуждения — и под всем этим обнаружится настоящее здание, которое наконец можно увидеть таким, какое оно есть. Но чем внимательнее я смотрю на сам Алленберг, тем труднее найти момент, где заканчиваются отношения и начинается «просто здание».

Даже архитектура, которую хочется принять за наиболее материальную и поэтому наиболее настоящую часть объекта, уже является следом предыдущей сети: представления о психиатрии стали корпусами, медицинская классификация — этажами и комнатами, режим — дверями и маршрутами. Потом поверх этой материальности появились другие отношения, другие функции, разрушения, ремонты, легенды, фотографии, видео, экскурсии. На прогулке экскурсовод в какой-то момент показал старую плитку, выглядывающую из-под более позднего покрытия, и сказал что-то вроде: вот исторический слой выглядывает. Кажется, примерно это и происходит каждый раз, когда пытаешься докопаться до настоящего Алленберга: снимаешь один слой — а под ним не истина, а следующий слой.

И здесь становится особенно интересно с нарративами, потому что они тоже перестают быть просто рассказами поверх реальности.

YouTube-ролик что-то делает. Он привёл в Алленберг меня — ещё до того, как я туда приехала физически. Он создал ожидание, немного напугал, заставил определённым образом смотреть на пустые коридоры. Экскурсия сделала другое: провела меня по конкретному маршруту, направила внимание на архитектуру, дала другой язык описания пространства. Само здание сделало третье: оказалось настолько обыденным и материальным, что отказалось подтверждать принесённую мной чертовщину. Я вошла в эту сеть с одной версией Алленберга в голове и вышла с другой. Пришла домой, написала о нём текст, снова открыла «Тёмные теории», перечитала главу о Бруно Латуре и теперь пишу следующий.

Последние несколько лет я называю происходящее со мной «нарративной алхимией»: мне нравится сталкивать между собой философские концепции, книги, места, события и личный опыт и смотреть, что одно позволяет увидеть в другом. Во время чтения главы об АСТ я в какой-то момент даже подумала, что моя нарративная алхимия и есть акторно-сетевая теория, но это, конечно, слишком красивое сокращение. Скорее у них обнаружилась общая привычка, которую я раньше не умела назвать: недоверие к объяснениям, сводящим сложную сборку к одной причине. Именно поэтому мне всё меньше хочется устраивать между возможными объяснениями конкурс.

Алленберг притягивает людей, потому что это бывшая психиатрическая больница. Потому что это впечатляющая архитектура. Потому что вокруг него создана мифология. Потому что появился новый собственник. Потому что люди любят заброшенные здания. Потому что Калининградская область сама по себе переполнена историческими слоями. Очень хочется выбрать правильный ответ, но, возможно, интереснее посмотреть, как все эти ответы работают одновременно — как сеть. Тем более что пока я пыталась её описать, выяснилась последняя неприятность: я сама давно нахожусь внутри.

Сначала чужие тексты, видео и рассказы привели меня в Алленберг. Потом Алленберг изменил мой собственный рассказ о нём. Экскурсия отправила меня обратно к книгам. Латур заставил заново посмотреть на экскурсию. Теперь из этой сборки появляется ещё один текст, который прочитают другие люди и который, возможно, тоже что-нибудь сделает: изменит чьё-то представление, вызовет спор, приведёт кого-нибудь в Знаменск или просто заставит в следующий раз чуть внимательнее посмотреть на стену, которая почему-то решила, куда ему идти.

Получается, я хотела написать статью о сети Алленберга. А вместо этого добавила в неё ещё одного актора.