От Редакции. В последний раз Эвола и группа Ур появлялись на страницах Катабазии когда, в 2012 году, кажется? Много воды с тех пор утекло, ан вот Ричард Метцгер включил-таки пару глав посвященных il magico barone в антологию оккультных размышлений современных медиамагов, «Книгу лжей». Первая из них, «Боевые руководства Юлиуса Эволы по восстанию против современного мира», это небольшое вступление Майкла Мойнихана и пара слегка отредактированных им (насколько и в чём — мы не знаем…) отрывков из книги материалов группы Ур «Введение в магию: ритуалы и практические техники». Мойнихан приписывает эти отрывки, подписанные соответственно Ea и Iagla, Эволе.

Что ж, по эклектичности эти отрывки действительно вполне достойны хаос-магического трактата, но как будто в главном, мятежном и беззаконном духе, Эвола промахивается начисто. С другой стороны, Метцгер собирал своего рода попурри-генофонд (мемофонд?) для хаос-магов XXI-го века, а вторая глава от Эволы посвящена оккультной войне. Вероятно, составитель считал, что некоторое приземление и уход от инфантильной хаос-магии с духами-котиками, избавляющими от пробок, к дисциплинированной и, возможно, политизированной практике этим самым магам не помешают. 

fr.Chmn

Боевые руководства Юлиуса Эволы по восстанию против современного мира

Юлиус Эвола (1898–1974) — один из самых противоречивых персонажей эзотеризма XX века. Его смелая, обескураживающая позиция снискала ему и горячих поклонников, и яростных противников: мало кто способен остаться беспристрастным перед лицом столь сурового приговора современному миру. Вероятно, ещё меньше готовых принять противопоставленный ей идеал общества сакральных законов, отражающего параллельный, трансцендентный «мир Традиции». Однако труды Эволы не забываются — напротив, интерес к ним растёт. И хотя в Америке он по-прежнему сравнительно малоизвестен, европейские интеллектуалы давно знакомы с его сочинениями. Мирча Элиаде, знаменитый исследователь религии и мифа, высоко оценивал «поразительные познания» Эволы, а Маргерит Юрсенар отмечала «необычайное богатство сведений и подробностей», лежавшее в основе его интерпретауиц. Герман Гессе, читавший Эволу в начале 1930-х годов, назвал его «блестящим и интересным, но очень опасным автором». Рене Генон, также традиционалист, всю жизнь переписывался с Эволой и сравнил его деятельность с орлиным клёкотом. Сравнение, впрочем, уместно: в зорком орле Эвола увидел бы традиционный символ божественного империума, а также напомнил бы о спутнике одинокого горного странника, ницшевского Заратустры.

Джулио Чезаре Андреа Эвола родился в 1898 году в аристократической сицилийской семье. Но о его детстве и воспитании известно мало — Юлиус не любил раскрывать обстоятельства своей жизни даже в автобиографических сочинениях. В юности он увлёкся искусством, а также трудами Ницше, Отто Вейнингера и Карло Микельштедтера. В начале Первой мировой войны поступил в итальянскую армию и служил офицером в подразделении горной артиллерии; опыт войны и пребывания в Альпах оставил в нём глубокий след и позднее стал важным источником вдохновения для некоторых его сочинений о духовном пути. После войны он сблизился с ниспровергателями литературных и художественных устоев — Джованни Папини, Ф. Т. Маринетти и Тристаном Тцарой. Знакомство с последним сделало Эволу одним из ведущих представителей дадаистского «антиискусства» в Италии: он писал стихи и картины, а также экспериментировал с наркотиками и пережил тяжёлую депрессию. Позднее Эвола утверждал, что был на грани самоубийства и лишь погружение в раннебуддийский текст «Маджджхима-никая» спасло его от этого шага.

 

В следующий, философский период Эвола освоил и развил идеи немецких идеалистов, сочетая их с более взрывоопасными идеями Ницше, Шопенгауэра и Макса Штирнера. Результатом этих занятий стали подробное изложение «магического идеализма», а также теория и феноменология «Абсолютного Индивида», разработанные в 1925–1930 годах. В этих трудах Эвола постулировал существование Абсолютного Я — освобождённого высшего Я, которое пробуждённый, деятельный человек может осознать и отождествиться с ним посредством строгой аскетической практики.

Исследования тантры («Йога могущества», 1925) и герметизма («Герметическая традиция», 1931) у Эволы исходят из сходной установки: эти учения рассматриваются как символические и практические средства трансцендентной самореализации. Во второй половине 1920-х годов он сблизился с эзотериком Артуро Регини, повлиявшим на его антихристианский полемический труд «Языческий империализм» (1928), и французским традиционалистом Рене Геноном. Тогда же Эвола вовлёкся в группу Ур (UR) — эклектический магический орден, в который входили многие заметные деятели итальянской литературы и культуры. Под глубоким влиянием Генона Эвола окончательно связал себя с традиционализмом, которому остался верен до конца жизни. В 1935 году вышел его главный традиционалистский труд — «Восстание против современного мира».

На протяжении фашистского периода Эвола много писал как журналист и временами подвергался нападкам с разных сторон за критику недостатков режима. Он видел их в плебейской риторике и склонности к компромиссам, прежде всего с католической церковью. Поэтому Эвола стал искать идейных союзников за границей: выступал с лекциями в Германии и плодотворно обменивался идеями с разрозненными кругами движения консервативной революции.

Во время Второй мировой войны Эвола опубликовал важное исследование раннебуддийских текстов — «Доктрина пробуждения» (1943). Когда в 1944 году союзники заняли Рим, он бежал в Вену, где, возможно, некоторое время занимался исследованием тайных обществ для одного из подразделений СС.

Во время советской бомбардировки в 1945 году Эвола в вышел на пустынные улицы города, безмолвно «вопрошая свою судьбу». Осколочное ранение повредило ему спинной мозг и навсегда лишило возможности ходить.

 

С 1948 года состояние здоровья приковало Эволу к римской квартире, где он принимал посетителей. Среди них были молодые неофашисты, искавшие идейного наставника, называвшие его il magico barone — «магический барон», имея в виду его аристократический титул и эзотерические занятия. Тем временем Эвола продолжал писать: публиковал критические размышления о фашистской и национал-социалистической эпохе, а в книге «Люди и руины» (1953) подробно изложил своё идеализированное традиционалистское общественно-политическое видение.

В 1951 году его арестовали по обвинению в «прославлении фашизма» и в том, что его сочинения вдохновляют молодёжные экстремистские группы. Но на судебном процессе он был оправдан по всем пунктам.

В книге «Оседлать тигра» (1961) Эвола выдвинул понятие аполитейи, отстаивая духовную отрешённость, позволяющую подняться над вовлечённостью в преходящую политическую борьбу. Это стало ещё одним шагом в его восстании против современного мира, который он считал полностью выродившимся и не видел возможности спасти. Он также написал важное исследование трансцендентной динамики сексуальности — «Метафизика пола» (1958; английский перевод недавно переиздан под названием «Эрос и таинства любви») — и завершил духовную автобиографию «Путь киновари» (1963). В последние годы Эвола стоически переносил продолжительную физическую боль. Он умер в июне 1974 года. Последней его просьбой было подвести его к окну с видом на Яникул — холм, где в языческом Риме стоял храм Януса, — чтобы встретить смерть стоя. Для Эволы это был символический жест, героическую встречу со смертью. По его последней воле христианского отпевания не было, а прах после кремации позднее поместили в ледниковую трещину на Монте-Розе.

 

Всю жизнь Эвола искусно обращался с оккультными идеями и герметическими учениями, оформив их практически в деятельности организованного магического ордена, группы Ур. Значительная часть его работы была описана и развита в журналах группы; впоследствии их материалы под редакцией Эволы были собраны в три тома. Эти тексты раскрывают практику и идеи европейской традиции, вполне способной соперничать с более известными учениями Алистера Кроули или «Золотой зари» — и по сложности, и по поставленным целям, и по образной мощи. По духу и эклектичности она во многом предвосхищает современную магию хаоса. Авторитетный историк эзотеризма Джоселин Годвин даже назвал сочинения группы «Ур» «высшим магическим учением из всех когда-либо представленных широкой публике».

Два приведённых ниже эссе — слегка отредактированные переводы из книги «Введение в магию: ритуалы и практические техники» (перевод Гвидо Стукко, Inner Traditions, 2001), первого тома материалов группы Ур, вышедшего на английском языке. В первоначальных публикациях все участники группы использовали магические псевдонимы. Оба текста, подписанные соответственно Ea и Iagla, почти наверняка принадлежат самому Эволе.

Понимание точки зрения Эволы начинается с полного выхода выйти за пределы современного образа мышления. Это нелегко. Здесь требуется ницшевская «переоценка всех ценностей» и еретический разрыв с гуманистическим мировоззрением, определяющим все стороны нынешнего публичного дискурса. Для традиционалиста такие понятия, как «эволюция» и «прогресс», — всего лишь пагубные заблуждения современности. Эвола же придерживался традиционного учения о циклической смене эпох и был убеждён, что человечество переживает тёмный век, индуистскую Кали-югу. Ему соответствуют древнегреческий «железный век» и германский Рагнарёк, когда распадаются все общественные связи и даже братья и сёстры обращаются друг против друга. Это эпоха смятения и необузданного эгоизма, полного господства материализма и сциентизма, когда культура вырождается почти до уровня грубой коммерции и бессодержательности.

Лучшая возможность выстоять в условиях несостоятельных, распадающихся институтов для пробуждённого человека — деятельно и дисциплинированно выковывать собственный духовный доспех. Эвола обращается к тем немногим, кого надеется увидеть способными составить в наши дни касту кшатриев — сакральных воинов, пока нынешний цикл разрушения неумолимо идёт своим чередом.

О магическом взгляде на жизнь

Ea

 

Утверждение жизни осуществляется не только с помощью ритуалов, но и изменением, обновлением восприятия мира и жизни в героическом духе. Оно должно стать не отвлечённым умственным представлением, а чем-то пульсирующим в живой крови. Это ощущение мира как силы и как жертвенного акта. Великая свобода, единственный закон которой — действие. Повсюду — сущности, сотканные из силы; и вместе с тем — космическое дыхание, чувство высоты, воздушности.

Действие должно быть свободным. Действие должно осуществляться ради самого действия, оно должно быть очищено от болезней умствования, от ненависти и вожделения. Эти истины должны проникнуть в душу: некуда идти, не о чем просить, не на что надеяться, нечего бояться. Мир свободен: цели и причины, «эволюция», судьба или провидение — всё это туман, выдумка существ, ещё не научившихся ходить самостоятельно и нуждаюшихся в костылях и опорах.

Ты же будешь предоставлен самому себе.

Ты должен ощутить себя средоточием силы и познать действие, которое больше не определяется тем или иным предметом, а совершается ради самого себя. Ты уже не будешь движим — отрешившись, будешь двигать себя сам. Окружающие вещи перестанут быть предметами твоего желания и станут предметами действия. Импульсы иррациональной жизни, вращавшиеся вокруг несуществующих вещей, наконец угаснут. Вместе с ними отпадут ощущение усилия, привычка суетиться и что-то делать, мучительная серьёзность и нужда, трагическое чувство и титанические узы — словом, сама великая болезнь: человеческое чувство жизни.

 

Наступит высший покой. Из него родится действие — чистое и очищающее, готовое в любой миг и в любом месте принять любое направление. Действие гибкое, свободное даже по отношению к самому себе, стоящее выше победы и поражения, успеха и неудачи, эгоизма и альтруизма, счастья и страдания; действие, освобождённое от уз, от отождествления, от привязанности.

В таком действии ты сможешь обрести очищение, ибо индивидуальность потеряет значение и на тебя перестанут влиять как оторванное от жизни знание, так и иррациональные низшие силы. Ты получишь возможность отказаться от призраков понятий, идей и «ценностей», познать реальность без точек отсчёта. Пробуждённое действие стихийно, просто, ничем не стеснено.

Могущественный повелевает, могущественный повинуется — и в том и в другом его могущество абсолютно. Обе эти силы следует довести до предельной чистоты, необходимой для вызываний и отождествлений, для непосредственных, нематериальных встреч с «присутствиями». В этих встречах одни возносятся и исчезают — могущественные и невидимые; другие оказываются отброшены в телесные формы.

В повседневной жизни нужна дисциплина, которая позволяет осознать бесполезность всякой сентиментальности и эмоциональности. Их нужно заменить ясностью и действенностью, отвечающими обстоятельствам. Стань подобен хирургу: вместо сострадания и жалости соверши операцию, которая принесет реальное облегчение. Стань подобен воину или атлету: вместо страха и безотчётного волнения перед опасностью с мгновенной решимостью сделай всё, что в твоих силах.

 

Жалость, страх, надежда, нетерпение, тревога — всё это надломы духа, питающие скрытые, вампирические силы отрицания. Возьмём сострадание: оно нисколько не уменьшает несчастья другого человека, зато позволяет этому несчастью возмутить твой собственный дух. Если можешь — действуй: стань на место другого, подари ему свою силу. А иначе — отрешись.

Так же и с ненавистью: ею ты унижаешь себя. Если таково твоё желание, если того требует твоё чувство справедливости — сокрушай и отсекай, не допуская смятения духа. Помни: ненависть растляет. Она не даёт держать под контролем противника; более того, она открывает тебя его влиянию. Сохраняя спокойствие и не реагируя, ты, напротив, можешь распознать его ходы и обезвредить его.

Тот, кто хочет обрести знание добра и зла и власть над ними, должен убить в себе «страсть» к «добру» или «злу». Отдавая нужно совершать чистый акт, приносить безусловный дар, отказавшись от приятного чувства, сочувствия или жалости. Разить же следует без ненависти. «Могущественные свободны от желания и страсти», balam balvatām asmi kāmarāgavivarjitam. Так говорит о себе Кришна как о той силе и чистоте, над которыми ничто не властно и перед которыми теряет власть даже закон действия и противодействия. [1] Стоит же лихорадке — тёмной силе инстинкта, вожделения или отвращения — вывести существо из внутреннего средоточия, и даже величайший из богов погибнет.

Отрешённость, безмолвие, одиночество готовят освобождение и питают этот взгляд на жизнь и мир.

Дистанция между людьми. Не узнавать себя в других; никогда не чувствовать себя выше их, равным им или ниже их. Мы все одиноки, лишены общего закона, искупления и оправдания. Есть лишь сила или слабость: вершины, камни, песок. С них начинается освобождение.

 

Твоя цель — преодолеть заражение братством, преодолеть потребность любить и быть любимым, потребность чувствовать себя вместе с другими, равным им и связанным с ними. Очистись от этого. В какой-то момент кровь, привязанность, родина, общечеловеческая судьба перестанут для тебя иметь значение. Единство ты будешь чувствовать только с теми, кто идёт твоим путём — путём не человеческим, ибо с человеческими путями он не считается.

Слушай голос неодушевлённого. «Как прекрасны эти свободные силы, ещё не запятнанные духом!» (Ницше).

Правильно не «ещё не», а «уже не» запятнанные «духом». Этот «дух» есть «нереальное» — всё, что человек со своими чувствами, мыслями, страхами и надеждами спроецировал на природу, чтобы сделать её ближе себе или заставить говорить на своём языке. Отбрось всё это, услышь сами вещи — особенно там, где они кажутся чуждыми, нагими, немыми; где у них нет души, потому что они — нечто большее, чем «душа». Так начинается освобождение.

В магии ты познаешь мир, вернувшийся к своему свободному, напряжённому, сущностному состоянию: в нём природа — не «природа», а дух — не «дух». В нём нет вещей, людей, умозрительных рассуждений о «богах» — есть силы. И жизнь в каждый миг становится героическим деянием, сотканным из символов, озарений, повелений, ритуальных действий и жертвоприношений.

В этом мире больше нет ни здесь, ни там, ни привязанности к чему-то. Всё бесконечно равно и бесконечно различно, а действие рождается из самого себя — чистое и сокровенное. «Ветер» — дуновение герметической «Великой Зелени» — увлекает всё за собой, обращая в жертвоприношение, в дар, в светлый и дивный ритуал в пространстве, где действие спокойно, как глубочайший сон, а неподвижность напряжена, как самый неистовый смерч.

И вот «человеческое» тает, как тёмная память о страдании, как призрак долгого кошмара. Пробуждается Ангел, Древний Лёд: [2] неподвижность и головокружительно медленное движение снимают всякое напряжение. Порог, преображение. За ним — вечность.

Змеиная мудрость

Iagla

Они жгут огнём — мы жжём водой;
они омывают водой — мы омываем огнём.
— Ван Гельмонт

 

Оккультизм обладает чрезвычайно тонкой «силой», «змеиной» и сущностной.

У людей обычно есть свои клише, нравственные, религиозные или общественные идеалы, свои представления о Силе, Мудрости и Величии. Оккультизм открывает нечто совершенно иное — неуловимое и неизмеримое. Никто не смотрит в ту сторону, откуда оно приходит. Поэтому такие проявления остаются незамеченными, а когда всё же привлекают внимание — вызывают замешательство и выбивают почву из-под ног даже у тех, кто был уверен в собственной безопасности.

Оккультист — существо, далёкое от всего обыденного. Никто не знает, на что он действительно способен и в чём состоит его действие. Его путь непроницаем. Ты можешь быть его лучшим другом, спутником, даже возлюбленным; можешь думать, что тебе принадлежат его сердце, привязанность или преданность. И всё же помимо того, кого ты уже знаешь, в нём будет другой. Этого «другого» ты осознаешь лишь тогда, когда приблизишься к нему. И тогда почувствуешь, будто всё это время шёл по краю бездны.

Не обращай внимания на то, что сегодня на Западе бесчисленное множество людей объявляют себя оккультистами, Учителями, Посвящёнными и так далее. Как их огорчило бы, если бы никто не узнал об узурпированном ими статусе. Повторю: за немногими примечательными исключениями истинный посвящённый редко выходит вперёд и открывает себя за пределами собственного круга. Он живёт в состоянии, которое безусловно уничтожает всякую зависимость от людей. Что они о нём говорят или думают, верное или ошибочное мнение составляют — его это больше не касается.

 

«Непреодолимая» склонность заставляет людей хотеть, чтобы другие «знали», кто они такие — или, что ещё хуже, кем они себя считают. Совершая действие, они хотят, чтобы о нём узнали все остальные. Отсутствие реакций и естественная невозмутимость перед несправедливым словом или поступком им несвойственны. Оккультист находит всё это ребячеством. Его не существует. Пусть другие сотрясают воздух, если им это нравится. Он способен выбить у них почву из-под ног и при случае сделает это, а они даже не поймут, откуда пришло действие и было ли оно вообще.

Они хотят ударить его по щеке? Пусть. Он подставит и другую: он играет лишь в те игры, где сам устанавливает все правила. Никто не властен над ним. Только он решает, какие реакции должны возникать в нём в ответ на чужие слова, поступки или качества. Назови его героем, назови трусом — ему всё равно. Его интересует лишь то, какие последствия имеют эти чужие мысли и как они скажутся на его игре. Ему важно лишь, чтобы определённые вещи произошли: он спокойно и хладнокровно устанавливает средства и условия, действует — и всё. Он не привязывается к действию как к чему-то своему. Главное — он не говорит о нём и не заботится о результате. Действие — всего лишь орудие. Мания «самоутверждения» ему чужда.

Чем дальше продвигается оккультист, тем глубже уходит его центр и тем полнее у тех, на кого он воздействует, иллюзия собственной свободы. Не знаю, насколько хорошо сегодня известна эта особенность оккультизма. Знание о ней не приносит пользы; лучше, если она остаётся незамеченной. Но я знаю, что на Западе оккультизм слишком часто искажают чуждые ему взгляды и профанические предрассудки. Люди мало знают и много говорят. Поэтому велика опасность ошибок и недоразумений.

Однако мы не должны поддерживать тех, кто не знает истинных принципов, и для кого оккультизм — топливо их игр и маний, которыми они развлекают публику. В наших сочинениях мы часто говорили о «воле», «действии», «Я»… Но я не уверен, понимают ли наши читатели, что здесь воля — не воля, действие — не действие, а Я — не Я.

 

Около двух с половиной тысяч лет назад в Китае была написана небольшая книга. В ней ясно, холодно и трезво изложены начала тонкой и герметической мудрости. Речь, конечно, о «Дао дэ цзин» Лао-цзы. Вспомним основные положения этой практической мудрости, неподвластной времени и не знающей границ. Это однозначный ориентир. Она очень опасна, но абсолютна. Ничего более абсолютного я не знаю. В ней — дух хирургии. Ясность взгляда, проникающего в самую суть. Ни отзвука человеческой ограниченности и мании. Свобода дышать полной грудью, быть во всей полноте.

Встреча Конфуция с Лао-цзы, о которой Гэ Хун рассказывает в «Шэньсянь чжуань», весьма показательна, пусть даже это легенда. По словам Гэ Хуна, Конфуций пытался вовлечь Лао-цзы в свои рассуждения об обычаях, нравственности и традиции. Ответы оказались таковы, что несколько лет спустя, вспоминая эту встречу, Конфуций написал: «Зверя можно поймать в ловушку, рыбу — в сеть, птицу — поразить стрелой. Но как поймать дракона, который летит по воздуху выше облаков?»

Так изречения «Дао дэ цзин» постепенно очерчивают природу Совершенного, Двойственного, Тонкого, Неуловимого. Текст начинается так: [3] «Путь, что есть Путь, то не путь обычный; Имя, что Имя есть, то не имя обычное». Люди крадут жизнь. Они пребывают вне центра и вытягивают из него силы, которые должны оставаться в глубине, невидимыми. Вместо того чтобы быть, они сооружают марионетку «личности», а затем хватаются за неё, цепляясь с животным упорством. Вечно они накапливают, поглощают, удерживают и «утверждают»: Я! Я! Я! Маска, гримаса становятся для них всем. Они не понимают, что это лихорадка, заблуждение, мания. Внутри оболочки, которую они создали вокруг себя, их подстерегает смерть. И смерть сражает их. Они — лярвы, выброшенные из Великой Игры.

Совершенный говорит: истинное утверждение, абсолютная индивидуальность — не те утверждение и индивидуальность, которые известны людям; те ведут лишь к иллюзии и разложению. Люди говорят об обладании, не зная, что такое обладание. Говорят о «силе», но это просто болтовня. Совершенный говорит: лишь утрачивая себя, Я может индивидуализироваться. Нужно перестать «утверждать», чтобы действительно стать индивидом и владыкой своего Я. Цепляясь, не обретаешь; научиться схватывать — ещё не значит научиться понимать.

 

Совершенный исчезая — проявляется. Опустошаясь — достигает абсолютного бытия. Чтобы возвыситься — скрывается. Отдавая, приобретает; отдавая, богатеет. Он отрешается, растворяется и восходит. Он отказывается от сияния успеха, гасит блеск и утверждается в невидимом истоке. Сосредотачиваясь — достигает, рассеиваясь — терпит неудачу. Из полноты он переходит к «пустоте». Там — сущность полноты, как в центре — сущность колеса. От движения он переходит к тому, что само неподвижно, будучи истинной причиной движения. От бытия — к тому, что в своей бестелесности есть небытие. «Я», «не-Я», «воля» — всё это мании! Приобретение оборачивается потерей. Встав на цыпочки, не вырастаешь; дрыгая ногами, не путешествуешь. Кто бежит на свет остаётся во тьме; кто думает, что достиг, оказывается отброшен. Выставлять себя напоказ — значит зависеть; заботиться о себе — значит, приходить в упадок; напрягаться — бесполезно и безумно, это лишь ещё дальше уводит с пути. Чем больше человек «утверждает» себя и чем больше выходит вовне, тем больше он утверждает ничто.

Пока ты не выйдешь из игры сопротивления, обладания, своей воли, ты будешь оставаться обманутым: Путь — иное. Проявлять волю и действовать, не желая того; достигать, не делая; делать, не будучи деятелем; возвышаться, не господствуя. Быть прямым, но гибким, ясным, но не блистать — так говорит Лао-цзы. Подлинно быть — не желать быть.

Лао-цзы переворачивает все человеческие «ценности». Он улыбается тебе, как малому ребёнку, когда ты надеваешь маску «завоевателя», «Уберменша» или того, кто «ломается, но не гнётся». Какая наивность! О воде он говорит: нет в мире ничего подобного воде, готовой принять любую форму, — и в то же время ничто не способно лучше неё победить сильное и твёрдое. Воду нельзя укротить, потому что она приспосабливается ко всему; она не оказывает сопротивления — и потому её нельзя схватить. «Сила» Неба следует её примеру. Гибкое побеждает твёрдое, слабое побеждает сильное. Орудия смерти сильны и тверды; орудия жизни тонки и гибки. Первые — внизу, вторые — наверху. Вторые направляют первые; бестелесное проходит сквозь непроницаемую материю.

Кто выставляет себя напоказ, тот подставляет себя под удар. Именно крепкое дерево срубают… «Воля» становится причиной неудачи, привязанность делает возможной потерю. Нет действия, которое не вызывало бы противодействия. Поэтому искусный борец не прибегает к насилию; искусный победитель не борется; искусный путник не оставляет следов; искусный руководитель не принуждает; искусному стражу не нужны замки; искусный ловец не пользуется верёвками. Войску-победителю не нужно «сражаться»: оно никогда и не помышляло о борьбе или о том, что придётся бороться.

 

Видишь как обескураживающе? Здесь не за что ухватиться; сопротивления ты не встретишь, хотя ощутишь силу, против которой ничего не можешь сделать. Эта сила прежде всего отнимает саму возможность борьбы: мечом не ударить воздух, сетью не поймать воду. Такой силой обладают «укушенные Драконом». Ею они направляют земные дела, действуют через неё, оставаясь невидимыми и безмолвными за кулисами. Люди для них — ничто, как они ничто для безличных сил природы. Они пользуются людьми как орудиями, говорит Лао-цзы, — без любви и ненависти, без добра и зла. Разве строитель иначе относится к камням, которые использует?

Бесконечно большой квадрат уже не имеет углов; бесконечно широкий сосуд бездонен; бесконечно высокий звук неслышим. Бесконечно обширный образ уже не имеет формы. Таково учение Лао-цзы.

Отсутствие следов — след Совершенного. Сила его духа столь безмерна по сравнению с ограниченным сознанием людей, что он едва знает о собственном существовании. Под видом слабости он обладает истинной силой: знает, что могуществен, но кажется слабым. Знает, что просветлён, но кажется незначительным и заурядным. Он притупляет острое, проясняет запутанное, приглушает своё сияние и внешне не отличается от обыкновенного. Он продвигается, не наступая; овладевает, не завоёвывая; обладает, не владея. Становясь таким же, как все, он становится отличным от всех.

На своём пути он осторожен, как на тонком льду; бдителен, будто окружён врагами; холоден, как чужой; мимолётен, как тающая снежинка; груб, как ствол дерева; широк, как великие долины; непроницаем, как глубокая вода; недоступен, как одинокие вершины. Он приходит, не перемещаясь; проникает, не глядя; достигает, не желая; действует, не делая; он просто исчезает. Ему повинуются без приказаний; он побеждает без борьбы; притягивает людей, не призывая их. Как обескураживает это тех, кто отстаивает миф о мужественности, основанной на мышцах и железной силе: ведь только он — истинный человек, абсолютный человек! Он вбирает в себя двойственную силу женского начала. Лао-цзы говорит о невидимой магии женского, которая по-кошачьи притягивает к себе мужское действие и поглощает его, и сравнивает её с тёмными, скрытыми долинами, непреодолимо влекущими к себе воды альпийских вершин.

Да, «Путь, который есть Путь, — не обычный путь». Знаешь ли ты, что такое твои «герои», твои «мученики», твои «люди с характером»? Порождения тщеславия, и только. «Я ломаюсь, но не гнусь» — иначе говоря, ради «красивого жеста» и гордого удовлетворения, которым ты питаешь своё эго, ты жертвуешь реальностью. Вот уж ребячество! Лао-цзы не прячется за дымовой завесой «героического» и «трагического». Холодный и трезвый, он заботится лишь о том, чтобы осуществить задуманное.

Ты наступаешь? Он отступает, а потом возвращается, как волна: «Лучше отступить на фут, чем продвинуться на дюйм: из двух противников побеждает тот, кто меньше борется». Ты воздвигаешь препятствие или нечто «утверждаешь»? Он пропускает тебя вперёд, уходит под землю и подрубает под корень. Он предвосхищает ещё не проявившееся; воздействует на то, что пока слабо; устраняет кризис прежде, чем тот разразится. Он отступает. Его цель — действовать там, где нет ни обусловленности, ни защиты, где нет «причины» — иначе говоря, где нет ничего, на что следствие могло бы оказать ответное воздействие.

Лао-цзы говорит: люди не знают, что такое действие. Сегодня у нас религия «усилия», «становления», «действия». Важно не достигнуть цели, а «стремиться к бесконечному», важны «борьба», «вечное устремление». Людям нужно действие, чтобы осознавать себя, а не чтобы достигать. Чем сильнее оно их захватывает, возбуждает и увлекает, тем они счастливее. Так они больше чувствуют, ведь им, естественно, нужно «чувствовать себя»… Какой катастрофой станет день, когда они больше не встретят сопротивления! Они лопнут, как мыльные пузыри, которыми и являются. Именно это и происходит при смерти, когда разрушается твёрдая оболочка, позволявшая им «отражать» собственное сознание. Тогда узел развязывается и растворяется в бесконечном эфире, где нет ни опоры, ни направления, — в царстве Дракона.

Стереть свои грани, умолкнуть, исчезнуть; голос без слов; зрение без предметов; обладание без прикосновения; действие без движения. Таков путь Дао. Парадокс? Бессмыслица? Это всего лишь слова, вьющиеся вокруг царского слона, словно мелкие мухи. Но ты, желающий достичь другого берега реки, внемли словам Лао-цзы: «Как рыба не может жить, покинув тёмные глубины, так и обычный человек не может познать оружие этой могущественной мудрости».

Примечания

1. «Бхагавадгита», 2:38, 47–48; 3:30; 7:11.
2. Здесь Эвола использует непереводимую игру итальянских слов: angelo («ангел») и antico gelo («древний лёд»).
3. Английский текст в этом месте близко следует переводу Лао-цзы под редакцией Эволы — Il libro della Via e della Vita di Laotze, Carabba, Ланчано, 1921.