Ромашковый чай перед концом света

От Редакции. Будущее удобно считать неизбежным. В прошлые века Мёртвый Бог решал, когда начинать апокалипсис, а теперь нейросети-капитал-машина-Великое Внешнее мчат в мрачное будущее по какой-то там собственной траектории, пока человеку остаётся лишь растечься на заднем сидении… зато и отвечать за точку прибытия не нужно.

Наш новый автор Ира Левченко включается в эту гонку через «Тёмные теории» Дмитрия Хаустова, столь седативные, что после них чувствуешь себя как после чашки ромашкового чая (но при этом остаётся только эстетично оформить собственное исчезновение). И бьёт по тормозам, выруливая обратно к человеку — не как к венцу творения или метафизическому центру бытия, но как одному из локальных участников, которому отмерено и контроля, и ответственности.

Что ж, это честный заход — поднимающий также вопрос, почему мы так охотно делаем вид, будто у нас нет ни малейшей возможности тоже вцепиться в руль. И подсказывающий: наша человеческая, слишком человеческая медлительность — не недостаток, а шанс определиться с собственным будущим.

fr.Chmn

Есть что-то удивительно успокаивающее в мысли о конце человеческой исключительности. Ты долго смотришь на всё вокруг, читаешь философов космического пессимизма, спекулятивных реалистов, объектно-ориентированных онтологов и всех, кто с восторгом сообщают тебе, что человек — не центр, не вершина и, возможно, вообще не особенно интересное событие в истории материи, — и чувствуешь облегчение. Мир существовал до нас, продолжит существовать после. Растения будут расти, нефть — течь, машины — обмениваться сигналами, а где-то в равнодушном космосе будут происходить вещи, для описания которых у нас никогда не было и не будет подходящего языка.

Долгое время мысль о конце человеческой исключительности успокаивала меня, как чашка ромашкового чая. В последние месяцы «Тёмные теории» Дмитрия Хаустова стали для меня чем-то вроде интеллектуальной чёрной дыры, куда затянуло Лавкрафта, Канта, нечеловеческую природу, автономные объекты, капитал, машины и моё собственное представление о будущем. Постепенно в голове сложилась соблазнительная модель: технология ускоряется, человек оказывается самым медленным и капризным элементом системы, мы передаём машине отдельные функции, затем право принимать решения, потом обнаруживаем, что её логика уже не вполне нам доступна. И в какой-то момент остаётся только эстетично оформить собственное исчезновение.

Особенно хорошо такая конструкция работает, если тебе тревожно, потому что непонятная сила пугает гораздо больше той, которую удалось назвать и встроить в причинно-следственные связи. Мы берём смутное ощущение, что что-то огромное движется в нашу сторону, превращаем его в стройную интеллектуальную модель и получаем хотя бы иллюзию понимания происходящего. Назвать эту силу можно технологией, капиталом, искусственным интеллектом или, если хочется совсем красиво, Великим Внешним, которое наконец добралось до нас из философских книг. Получается своеобразный способ оцифровать собственную тревожность: перевести смутное чувство в язык схем, систем и причинных связей.

Самое интересное, что этот жест подозрительно напоминает одну из древнейших человеческих привычек. Когда-то боги отвечали за гром, урожай, любовь, войну и внезапную смерть, потому что значительно спокойнее жить в мире, где у непонятной силы есть имя, характер и хотя бы теоретическая возможность договориться. Сегодня в человеческом воображении боги поменяли интерфейс: искусственный интеллект в отдельных задачах превосходит человека, действует по логике, которую мы не всегда способны восстановить, постоянно расширяет сферу применения и постепенно обрастает чем-то похожим на волю — сначала как метафорой, а затем как почти реальным свойством самой системы. Мы создали его сами, но ничто никогда не мешало человечеству поклоняться собственным творениям.

И вот здесь появляется особенно соблазнительная возможность снять с себя ответственность. Если принять интуицию Ника Ланда (одного из монстров хаустовского бестиария) о том, что грядущее уже произошло, и представить эффективность самостоятельным законом технологического развития, которому человек якобы обречён подчиниться, мы незаметно перестаём участвовать в создании этого будущего и начинаем лишь искать удобную позицию внутри заранее заданного сценария. Апокалипсис вообще очень удобен тем, что снимает вопрос об авторстве.

«Найди своё место» — прекрасный совет, если ты сильный, любопытный, относительно здоровый человек с достаточным количеством времени, денег и психической энергии, чтобы регулярно пересобирать представление о себе. Мне самой эта позиция долго была близка: мир меняется, значит, имеет смысл понять, где ты находишься в новой системе координат, что можешь делать лучше благодаря технологии и как не оказаться среди тех, чья функция больше никому не нужна. Проблема обнаруживается в тот момент, когда совет отдельному человеку превращается в модель устройства общества, потому что человеческий вид состоит не исключительно из визионеров, способных с энтузиазмом обновляться вслед за очередной версией реальности.

 

За пределами технологического пузыря остаётся довольно простой факт: человек меняется медленно, болезненно переживает потерю привычной идентичности, устаёт, боится и иногда нуждается в другом человеке рядом, который несколько раз повторит очевидное и не сочтёт эту работу досадной задержкой исторического процесса. Однажды в магазине электроники я наблюдала пожилого мужчину, которому консультант устанавливал мессенджер и объяснял, как им пользоваться. С точки зрения логики оптимизации процесс выглядел почти неприлично неэффективно: один живой человек тратил время на другого, который медленно запоминал последовательность действий, переспрашивал и, скорее всего, завтра забудет половину. Можно было дать инструкцию, показать ролик или подключить чат-бота, но настоящим инструментом перехода в уже изменившийся мир в тот момент оставалось чужое терпение.

И вот здесь человеческая слабость неожиданно становится философски интересной. Мы привыкли относиться к инерции как к недостатку, потому что тело медленное, психика плохо переносит постоянную перестройку, внимание конечно, а для принятия настоящего изменения требуется значительно больше времени, чем для установки очередного обновления. В логике оптимизации всё это выглядит как трение, которое хочется последовательно устранить, пока между возникновением новой реальности и готовностью человека в ней жить не останется почти никакого зазора. Но, возможно, человеческая инерция не столько защищает нас от прогресса, сколько не позволяет без остатка подчинить жизнь его темпу.

Это не аргумент в пользу консервативного «раньше было лучше» и не попытка объявить священным человеческое право никогда не меняться. Скорее речь о банальном несоответствии скоростей: человек не способен бесконечно двигаться в темпе технологических изменений, потому что любое настоящее изменение требует времени, чтобы старое представление о себе разрушилось, новое возникло, а знание стало не просто информацией в памяти, а частью способа жить. В этой медлительности появляется пауза между новой возможностью и её превращением в неизбежность — пространство, в котором всё ещё можно спросить, всякое ли возможное обязано становиться действительным.

«Тёмные теории» предлагают довольно освобождающую процедуру — перестать считать человека мерой всего, и это, пожалуй, одна из самых полезных вещей, которые можно проделать с нашим видом. Мы слишком долго были уверены, что природа создана для использования, животные существуют на правах декораций и ресурсов, вещи пассивно ждут человеческой воли, а мир имеет смысл постольку, поскольку способен быть нами пережит и понят. Но здесь проходит важная граница: изгнание человека из онтологического центра мира совершенно не требует отказаться от человеческого блага как основания решений, которые мы принимаем внутри человеческого общества. Из того, что Вселенной на нас плевать, не следует, что нам тоже должно быть плевать друг на друга.

Космосу действительно всё равно, научился ли пожилой мужчина пользоваться мессенджером. Алгоритм не испытывает моральной тревоги от того, что оказался эффективнее человека. Великое Внешнее не подписывало никаких обязательств по сохранению нашего достоинства. Однако нечеловеческое безразличие странным образом превращается в оправдание решений конкретных людей. А эффективность превращается из созданного нами критерия в закон природы. «Такова логика технологии» — идеальная формула этого процесса: сначала мы создаём правила игры, а потом обнаруживаем их над собой в качестве внешней силы, которой якобы остаётся только подчиниться.

Недавно в разговоре мне предложили посмотреть на привычный апокалиптический сценарий с другой стороны: что, если подробное описание мира, который якобы уже вырвался из человеческих рук, — не прогноз, а форма смирения? А интеллектуальная стройность катастрофы нужна прежде всего для того, чтобы перестать задавать неудобный вопрос о том, кто принимает решения, после которых она становится немного вероятнее? После этого моя любимая конструкция начала раздражающе трещать, потому что между двумя одинаково фантастическими полюсами — человеком, полностью управляющим будущим, и технологией, которая уже всё решила, — обнаружилось огромное пространство вполне человеческого действия.

Наверное, поэтому мне всё больше нравится мысль о философии как о технологии замедления. Не в смысле очередного полезного навыка, который можно быстро освоить и применить для ещё более эффективного движения, а как привычка некоторое время не давать вопросу закрыться. Любая новая возможность довольно быстро заставляет нас обсуждать, как её реализовать и масштабировать, тогда как значительно более медленный вопрос «зачем?» имеет неприятное свойство задерживать движение и возвращать в него человеческое решение о целях.

Конечно, мы достаточно талантливый вид, чтобы превратить в инструмент ускорения даже практику, придуманную для того, чтобы остановиться, поэтому нетрудно представить, как философия тоже становится ещё одним быстрым навыком человека будущего. Но меня сейчас больше занимает другое: возможно, самое человеческое сопротивление этому будущему вообще окажется не особенно героическим и будет состоять в нашей банальной медлительности, конечности и зависимости друг от друга — всём том, что логика оптимизации привыкла считать плохо работающим остатком.

Если тёмные философы предлагают смотреть на реальность, которой совершенно не нужен человек, то теперь мне интересно проделать обратное упражнение: посмотреть на человека без требования доказать право на существование своей полезностью. Мне не хочется возвращать его в центр Вселенной — это место и без нас прекрасно занято материей, грибами, нефтяными пластами, космической бездной и всем тем, что мы наконец начинаем видеть как существующее не ради нас. Интереснее другое: перестать считать, что изгнание человека из метафизического центра автоматически требует выбросить его и из мира, который он всё ещё отчасти строит сам.

Возможно, самое опасное в разговорах о неизбежном будущем не то, что они ошибочны: некоторые из наших мрачных прогнозов наверняка сбудутся. Гораздо опаснее однажды настолько убедительно описать внешнюю силу, которая якобы несёт нас вперёд, что мы перестанем замечать собственное участие в её производстве и направлении, а потом обнаружим себя у обрыва и решим, что этот маршрут с самого начала был предопределён.

Ира Левченко