Интервью Майкла Хоровица с Альбертом Хофманном

От Редакции. 120 лет и 1 день назад родился Альберт Хофманн — талантливый химик, первооткрыватель ЛСД и главный велосипедист двадцатого века. Среди всей психоделической братии он был самым чуждым что мистики, что мистификациям — не пересказывает байки психоделических грибов про галактическое сообщество, не учит основывать религии, не предается психоделическому шаманизму, не призывает использовать отверженные вещества. В переведенном нами интервью Хофманна Майклу Хоровицу видно, что это спокойный, последовательный учёный, методичный, взвешенный — хотя он крайне увлечён своим детищем и психоделией как таковой, да и поймать богов за хвост не брезгует. Но в чисто научном сечении: чтобы «вещества, магические эффекты которых на протяжении тысячелетий заставляли мексиканских индейцев верить, что в грибе обитает бог, можно было получать в лабораторной колбе».

Тем ценнее его рассуждения об эволюционном значении ЛСД-25, о религиозном опыте под психоделиками и том, кто может их принимать, а кому не стоит.

fr.Chmn

Майкл Хоровиц

 

В самый разгар Второй мировой войны, через четыре месяца после запуска первой в истории управляемой самоподдерживающейся ядерной реакции в «чикагской поленнице», крошечный след продукта ржаного грибка случайно и тихо взорвал мозг 37-летнему швейцарскому химику исследовательской лаборатории компании «Сандоз» в Базеле.

Он сообщил своему руководителю:

Посреди рабочего дня я был вынужден прекратить работу и отправиться домой, так как меня охватило странное беспокойство, сопровождавшееся ощущением лёгкого головокружения… своеобразное опьянение, не неприятное, характеризующееся чрезвычайной активностью воображения… на меня обрушился непрерывный поток фантастических образов необычайной пластичности и яркости, сопровождавшийся интенсивной, калейдоскопической игрой красок…

Три дня спустя, 19 апреля 1943 года, доктор Альберт Хофманн спланировал и провёл на себе эксперимент. Тот не только подтвердил результаты его предыдущего психоактивного переживания, но и открыл поразительное новое явление: первое известное вещество, способное вызывать психические эффекты в столь ничтожных дозах, что они измерялись в микрограммах. Так доктор Хофманн открыл ЛСД-25.

Лизергиновая кислота диэтиламид (ЛСД) с энтузиазмом исследовалась европейскими психиатрами как возможный ключ к химической природе психических заболеваний. Считалось, что её действие имитирует психотическое состояние. ЛСД стал известен американской психиатрии в 1950 году, и интерес к кислоте быстро распространился среди военных и служб внутренней безопасности США. К середине 1950-х годов ЛСД исследовался как средство усиления креативности и стимуляции обучения; слухи о её экстатических, мистических и «психических» свойствах начали просачиваться в общество благодаря работам Олдоса Хаксли, Роберта Грейвза и других выдающихся литераторов.

Масштабный немедицинский эксперимент с применением ЛСД и других психоделиков, проведённый в Гарварде в начале 1960-х годов, вызвал ожесточённую полемику о пределах академической свободы. Кислота приковала к себе всеобщее внимание. К середине бурного десятилетия около миллиона человек уже попробовали нелегальный ЛСД, что породило невиданную нейрологическую революцию, последствия которой до сих пор не поддаются оценке. В 1966 году Конгресс объявил ЛСД вне закона.

Сегодня [интервью было взято в 1976 году — прим.Ред.] доктор Хофманн ушел на покой и живёт на холме с видом на швейцарско-французскую границу. Он дал это интервью, чтобы обсудить не только последствия своего открытия, но и менее известные химические исследования активных веществ ряда священных мексиканских растений.

Масштаб его вклада в химию таков, что его легко представить вероятным кандидатом на Нобелевскую премию. Он не только расширил наши знания о психоактивных веществах и вдохновил тысячи учёных, историков и исследователей, но и оказал прямое и революционное влияние на способность человечества понимать самое себя и себе же помогать.

Майкл Хоровиц: Чем вы занимались до открытия ЛСД?

Альберт Хофманн: В первые годы моей карьеры в фармацевтической исследовательской лаборатории компании «Сандоз» в Базеле я в основном занимался исследованиями гликозидов морского лука (Scilla maritima). Мы выяснили химическое строение этих веществ и получили из них ценные лекарственные средства от сердечной недостаточности.

МХ: Что потом?

АХ: С 1935 года я работал с алкалоидами спорыньи. Эти исследования привели к созданию эргоновина — первого синтетического препарата природных алкалоидов спорыньи. Затем были разработаны метергин, применяемый в акушерстве для остановки кровотечений, и гидергин — препарат для лечения возрастных нарушений.

В 1943 году результаты этого первого периода моих исследований в области спорыньи были опубликованы в профессиональном журнале Helvetica Chimica Acta. За первые восемь лет работы со спорыньёй я синтезировал большое количество её производных — амидов лизергиновой кислоты, которая является характерным ядром природных алкалоидов спорыньи. Среди этих амидов был и диэтиламид лизергиновой кислоты.

МХ: Значит, ЛСД в 1938 году в вашей лаборатории уже синтезировался?

АХ: Да. В то время в фармакологическом отделе «Сандоз» проводился ряд экспериментов. Некоторые животные отвечали выраженным возбуждением. Однако эти эффекты не показались моим коллегам достаточно интересными. Работа с ЛСД была на несколько лет отложена.

Тем не менее у меня оставалось странное ощущение, что это соединение стоит исследовать поглубже. Поэтому весной 1943 года я снова синтезировал ЛСД. В ходе этой работы случайное наблюдение побудило меня провести запланированный эксперимент на себе, который и привёл к открытию необычайных психических эффектов ЛСД.

МХ: Какое именно лекарство вы хотели создать в тот раз?

АХ: Когда я синтезировал диэтиламид лизергиновой кислоты (лабораторное обозначение ЛСД-25, или просто ЛСД), то хотел получить аналептик, стимулятор кровообращения и дыхания. По своей химической структуре диэтиламид лизергиновой кислоты родствен диэтиламиду никотиновой кислоты, который был известен как эффективный аналептик.

МХ: ЛСД был открыт случайно?

АХ: Я Открытие ЛСД стало результатом сложного процесса, начавшегося с определённой идеи, побудившей меня к синтезу. В ходе этой работы случайное наблюдение послужило толчком к запланированному эксперименту на себе, который и привёл к открытию психических эффектов.

МХ: ЛСД-25 — значит, двадцать пятый психоактивный препарат?

АХ: Нет. Это 25-е соединение, синтезированное в ряду амидов лизергиновой кислоты.

МХ: В опубликованном отчёте о вашем первом опыте с ЛСД 16 апреля 1943 года вы упоминаете «лабораторное отравление». Вы что-то проглотили, вдохнули пары или раствор попал на кожу?

АХ: Нет, я ничего не глотал. Амиды лизергина очень токсичны, мне приходилось соблюдать исключительные предосторожности. Вероятнее всего, следы раствора диэтиламида лизергиновой кислоты, который я кристаллизовал из метилового спирта, проникли прямо через кожу пальцев.

МХ: Какова была доза в тот первый раз и каков был характер переживания?

АХ: Я не знаю — ничтожно малая, неизмеримая. Первый опыт был очень слабым и выражался лишь в небольших изменениях. Он имел приятный, сказочно-магический характер, напоминал театр фантазий. Три дня спустя, 19 апреля 1943 года, я провёл первый запланированный эксперимент с дозой 0,25 миллиграмма, то есть 250 микрограммов.

МХ: Вы приняли препарат внутрь?

АХ: Да. Я приготовил раствор из 5 миллиграммов и принял долю, соответствующую 250 микрограммам, то есть 25 миллионным долям грамма. Я вовсе не ожидал, что такая доза подействует, и планировал постепенно увеличивать её, чтобы добиться эффекта. В то время не существовало ни одного вещества, способного оказывать действие в столь малых количествах.

МХ: Ваши коллеги знали об эксперименте?

АХ: Только мой ассистент.

МХ: Вы были знакомы с исследованиями мескалина Клювера, Берингера и Руе в конце 1920-х годов, до того как сами начали эксперименты с изменяющими сознание веществами?

АХ: Нет. Я заинтересовался их работами лишь после открытия ЛСД. В изучении психоактивных растений они — пионеры.

Мескалин, впервые изученный Левиным в 1888 году, стал первым галлюциногеном, доступным в химически чистом виде; ЛСД был вторым. Исследования Карла Берингера были опубликованы в классической монографии Der Meskalinrausch («Мескалиновое опьянение») 1928 года, однако в последующие годы интерес к галлюциногенным исследованиям угас.

Лишь после моего открытия ЛСД, вещества, примерно в 5 000–10 000 раз более активного, чем мескалин, это направление исследований получило новый импульс.

МХ: Как долго вы могли вести лабораторные записи в тот первый день?

АХ: Недолго. По мере усиления эффектов я понял, что не знаю, что произойдёт дальше и вернусь ли я вообще в нормальное состояние. Мне казалось, что я умираю или схожу с ума. Я думал о своей жене и двух маленьких детях, которые никогда не узнают и не поймут, почему я мог пойти на такое. Мой первый запланированный эксперимент с ЛСД был, как сказали бы сегодня, бэдтрипом.

МХ: Почему между открытием психических эффектов ЛСД и публикацией отчёта прошло четыре года? Эти сведения были засекречены?

АХ: Ничего подобного. После подтверждения действия этого необычайного вещества добровольцами из числа сотрудников «Сандоз» профессор Артур Штолль, который тогда возглавлял фармацевтический отдел компании, спросил меня, разрешу ли я его сыну, Вернеру А. Штоллю (начинавшему тогда карьеру в психиатрической клинике Цюрихского университета) провести фундаментальное психиатрическое исследование этого нового вещества на здоровых добровольцах и психиатрических пациентах.

Это исследование заняло довольно много времени, поскольку доктор Штолль, как и я сам и большинство молодых швейцарцев в годы войны, часто был вынужден прерывать работу для службы в армии. Это превосходное и всестороннее исследование было опубликовано лишь в 1947 году.

МХ: Обращались ли к вам представители правительственных структур, узнавшие о ЛСД, во время Второй мировой войны?

АХ: До публикации психиатрического отчёта Вернера Штолля в 1947 году об ЛСД практически никто не знал. Однако в военных кругах 1950-х годов открыто обсуждалась возможность использования ЛСД как «обездвиживающего средства», эдакого «нелетального оружия». В то время армия США направила представителя в «Сандоз», чтобы обсудить со мной методы производства больших количеств ЛСД.

Разумеется, план использования ЛСД в качестве «обездвиживающего средства» оказался непрактичным, поскольку не существовало способа равномерного распределения доз: одни получили бы слишком много, другие — ничего. Обсуждения военного применения ЛСД тогда не были секретом, хотя некоторые журналисты впоследствии писали об этом так, будто речь шла о строжайшей тайне.

 

МХ: Имя Артура Штолля указано рядом с вашим в первой публикации, где описывается синтез ЛСД. Какую роль он играл в исследовании?

АХ: Имя Штолля указывалось во всех работах, выходивших из исследовательских лабораторий «Сандоз» — он же был руководителем отдела. Он не имел прямого отношения к открытию ЛСД. Однако он был одним из пионеров исследований спорыньи: в 1918 году он выделил первый химически чистый алкалоид спорыньи — эрготамин, оказавшийся полезным лекарством при лечении мигрени. После этого исследования спорыньи в «Сандоз» были прекращены вплоть до того момента, когда я возобновил их в 1935 году.

 

МХ: Кто был вторым человеком, принявшим ЛСД?

АХ: Профессор Эрнст Ротлин, в то время глава фармакологического отдела «Сандоз». Он скептически относился к ЛСД и утверждал, что обладает сильной волей и способен подавлять действие любых веществ. Однако после того как он принял 60 микрограммов — четверть той дозы, которую ранее принял я, — то изменил свои убеждения. Я не мог удержаться от смеха, когда он описывал свои фантастические видения.

МХ: А вы принимали ЛСД вне лаборатории?

АХ: С 1949 по 1951 год я организовал несколько сеансов приёма ЛСД у себя дома, в дружеской и уединённой обстановке, в компании двух моих хороших друзей: фармаколога профессора Гериберта Концетта и писателя Эрнста Юнгера. Юнгер является автором, среди прочего, книги «Приближения. Метафизика опьянения» (Annäherungen; Drogen und Rausch).

Я делал это для того, чтобы исследовать влияние окружающей среды, внешних и внутренних условий на переживание ЛСД. Эти эксперименты показали мне огромное значение, говоря современным языком, сета и сеттинга на содержание и характер переживания.

Я также понял, что планирование имеет свои пределы. Несмотря на хорошее настроение в начале сеанса (положительные ожидания, красивую обстановку и приятную компанию) однажды я всё же погрузился в тяжёлую депрессию. Эта непредсказуемость эффектов является главной опасностью ЛСД.

МХ: Как долго и как часто вы принимали ЛСД?

АХ: За 27 лет я провёл 10-15 экспериментов с ЛСД. Последний из них состоялся в 1970 году. С тех пор я больше не принимал ЛСД: понял, что всё, что он мог дать мне, я уже получил. Возможно, позже в жизни у меня вновь возникнет потребность принять его разок-другой.

МХ: Какой была наибольшая разовая доза ЛСД, которую вы принимали?

АХ: 250 микрограммов.

МХ: Вы бы кому-нибудь посоветовали принять ЛСД?

АХ: Вы имеете ввиду немедицинское использование, полагаю. Если бы оно было законным (а это не так), я бы посоветовал вот что.

Такой опыт лучше всего переносится зрелой, психически устойчивой личностью, имеющей осмысленную причину для приёма. С точки зрения психических эффектов и химической структуры ЛСД похож на мексиканские вещества, пейотль, теонанакатль и ололиуки. А это священные наркотики, поразительным образом влияющие на самое ядро нашего мышления.

Религиозный трепет, с которым индейцы относились к психоделическому веществу, в нашем обществе может быть заменён уважением и благоговением, основанными на научно подтверждённом знании его уникальных психических эффектов.

Такое уважительное отношение к ЛСД должно дополняться соответствующими внешними условиями: выбором вдохновляющей обстановки и тщательно подобранной компании для сеанса, а также наличием медицинской помощи на случай необходимости.

МХ: ЛСД производит эффект, напоминающий эрготизм?

АХ: Существуют две формы эрготизма: ergotismus gangrenosus и ergotismus convulsivus. Первая характеризуется гангренозными симптомами, но без сопутствующих психических эффектов. Во второй форме судорожные сокращения мышц часто достигают состояния, сравнимого с эпилепсией, и иногда сопровождаются галлюцинациями, что роднит её с эффектами ЛСД. Это объясняется тем, что алкалоиды спорыньи базово похожи на ЛСД, они тоже являются производными лизергиновой кислоты.

 

МХ: Вам нравится термин «психоделический», предложенный доктором Хамфри Осмондом?

АХ: Я считаю его удачным. Он лучше соответствует эффектам этих веществ, чем термины «галлюциногенный» или «психотомиметический». Другим подходящим обозначением мог бы быть термин phantastica, введённый Луи Левиным в 1920-е годы, но он не прижился в англоязычных странах.

 

МХ: Вы описывали свои исследования психоактивных веществ как «магический круг». Что это значит?

АХ: Мои исследования амидов лизергиновой кислоты привели меня к ЛСД. ЛСД привёл меня к священным мексиканским грибам, что, в свою очередь, привело к синтезу псилоцибина. Это привело к визиту Гордона Уоссона и последующим исследованиям ололиуки. Там я вновь столкнулся с амидами лизергиновой кислоты, тем самым замкнув магический круг семнадцать лет спустя.

 

МХ: Какие события к этому привели?

АХ: В 1954 и 1955 годах Гордон Уоссон и его жена провели исследование грибной церемонии в Мексике. Затем они пригласили миколога Роджера Хейма присоединиться к их экспедиции 1956 года в поисках священного гриба.

Он обнаружил, что речь в большинстве случаев шла о неизвестном ранее виде рода Psilocybe mexicana семейства Strophariaceae. Ему удалось культивировать некоторые из них искусственно в своей лаборатории в Париже. Но выделить активное вещество не получилось. После этого он отправил священные грибы в лабораторию «Сандоз», надеясь, что наш опыт с ЛСД поможет решить эту задачу. В определённом смысле ЛСД привёл священные грибы в мою лабораторию.

Сначала мы протестировали грибной экстракт на животных, но результаты оказались отрицательными. Было неясно, сохранили ли грибы, выращенные и высушенные в Париже, активность вообще. Чтобы решить этот принципиальный вопрос, я решил испытать их на себе. Я съел 32 высушенных экземпляра Psilocybe mexicana.

МХ: Разве это не очень большая доза?

АХ: Нет. Грибы были очень маленькими и весили всего 2,4 грамма — средняя доза по индейским меркам.

МХ: Каким был этот опыт?

АХ: Всё приобрело мексиканский характер — независимо от того, были мои глаза закрыты или открыты. Я видел исключительно мексиканские мотивы и цвета. Когда врач, наблюдавший за экспериментом, наклонился, чтобы измерить мне давление, то превратился в ацтекского жреца, и я бы ничуть не удивился, если бы он достал обсидиановый нож.

Это было сильное переживание, продолжавшееся около шести часов. Грибы оказались активными; отрицательные результаты экспериментов на животных были обусловлены сравнительно низкой чувствительностью животных к веществам с психическим действием.

МХ: После этого вы приступили к синтезу?

АХ: После этого надёжного теста на человеке — то есть на мне и моих сотрудниках, — я выделил активные вещества из грибов, очистил их и, наконец, кристаллизовал.

Я назвал основное активное начало Psilocybe mexicana псилоцибином, а сопутствующий алкалоид, обычно присутствующий в малых количествах, — псилоцином. Затем мы смогли установить химическую структуру псилоцибина и псилоцина и после этого успешно синтезировать эти соединения.

Синтетическое производство псилоцибина оказалось гораздо более экономным, чем его получение из грибов. Таким образом, теонанакатль был демистифицирован: вещества, магические эффекты которых на протяжении тысячелетий заставляли мексиканских индейцев верить, что в грибе обитает бог, теперь можно было получать в лабораторной колбе.

МХ: В одной из своих записанных лекций Олдос Хаксли описывал восторг знаменитой курандеро Марии Сабины из Уаутлы, когда она приняла псилоцибин. Она поняла, что теперь может совершать свои магические обряды круглый год, а не только в сезон грибов после дождей.

АХ: Это был мой псилоцибин. Когда Уоссон и я посетили Марию Сабину, священных грибов уже не было, поскольку сезон давно закончился. И поэтому мы дали ей таблетки, содержащие синтетический псилоцибин.

После того как она приняла довольно сильную дозу во время ночного сеанса, она сказала, что не видит никакой разницы между таблетками и грибами. «Дух гриба находится в таблетке», — сказала она. Это стало окончательным доказательством того, что наш синтетический препарат во всех отношениях идентичен природному продукту.

 

МХ: Что побудило вас заняться исследованием другого священного мексиканского растения, ололиуки?

АХ: Когда Уоссон приехал в «Сандоз» за кристаллами синтетического псилоцибина, он был в восторге от того, что результаты наших химических исследований подтвердили его этномикологические наблюдения. Мы подружились и решили продолжить совместные исследования священных растений Мексики.

Следующей загадкой, которую мы решили разгадать, был ололиуки — ацтекское название семян некоторых видов вьюнков. С помощью Уоссона мне удалось получить семена ололиуки, собранные сапотекскими индейцами. Химический анализ семян ололиуки дал совершенно неожиданный результат: активным началом оказались амид лизергиновой кислоты и другие алкалоиды спорыньи.

МХ: Значит, ололиуки химически похож на ЛСД?

АХ: Да. Основным алкалоидом ололиуки является амид лизергиновой кислоты, который отличается от ЛСД, диэтиламида лизергиновой кислоты, всего лишь отсутствием двух этильных радикалов. Я не ожидал обнаружить производные лизергиновой кислоты (до тех пор известные лишь как продукты низших грибов типа спорыньи) также и у высших растений, у представителей цветковых вьюнковых (Convolvulaceae).

Результаты оказались настолько неожиданными, что когда я впервые представил доклад на эту тему в Мельбурне в 1960 году, коллеги отнеслись к нему с недоверием. Они не поверили мне. «У вас в лаборатории так много соединений лизергиновой кислоты, вы, должно быть, просто загрязнили ими экстракты ололиуки», — говорили они.

МХ: Какова была цель вашей поездки в Мексику?

АХ: Это была экспедиция, организованная Уоссоном осенью 1962 года с целью поиска ещё одного загадочного магического мексиканского растения — так называемых hojas de la Pastora. Мы передвигались верхом по индейским тропам через Сьерра-Масатека и в конце концов успели попасть на ночную церемонию в хижине курандера, которая использовала сок листьев hojas de la Pastora. После этого нам удалось получить несколько образцов.

Оказалось, что это новый вид семейства яснотковых, который позднее был ботанически идентифицирован в Гарвардском университете и получил название Salvia divinorum. Вернувшись в лабораторию «Сандоз», я не смог выделить его действующее вещество, оно оказалось крайне нестабильно.

МХ: Похожи ли психоактивные эффекты Salvia divinorum на эффекты Psilocybe mexicana и ЛСД?

АХ: Да, но они слабее.

 

МХ: Каким писателям лучше всего удалось передать психоделический опыт?

АХ: Олдос Хаксли. Ещё я бы назвал Тимоти Лири и Алана Уоттса; во Франции — Анри Мишо.

В немецкой литературе в этом отношении заслуживает упоминания Рудольф Гельпке, хотя, насколько мне известно, его произведения не переведены на английский язык. Его работа «Von Fahrten in den Weltraum der Seele», опубликованная в журнале Antaios в 1962 году, особенно хороша. Следует также упомянуть новую монографию доктора Станислава Грофа «Области человеческого бессознательного», содержащую превосходные описания ЛСД-сеансов в рамках психиатрических исследований.

МХ: Проявляли ли Герман Гессе или Карл Юнг интерес к вашему открытию?

АХ: Я никогда не встречался с Гессе, однако его книги — особенно «Игра в бисер» и «Степной волк», — глубоко заинтересовали меня в связи с исследованиями ЛСД. Некоторые предполагают, что Гессе экспериментировал с мескалином в 1920-е годы, но не знаю, так ли это. За исключением одной короткой встречи с Юнгом на международном конгрессе психиатров, у меня с ним не было контактов.

 

МХ: Встречались ли вы с Олдосом Хаксли?

АХ: Дважды. Впервые я встретился с ним за обедом в Цюрихе в 1961 году, а затем в 1963-м, когда мы оба находились в Стокгольме на конференции WAAS (Всемирной академии искусства и науки), где обсуждались проблемы перенаселения, истощения природных ресурсов и экологии в целом. Хаксли произвёл на меня глубокое впечатление: он излучал жизненную энергию, интеллект, доброту и открытость — и, разумеется, был исключительно красноречив.

 

МХ: Что вы думаете об использовании «Тибетской книги мёртвых» в качестве руководства для психоделического опыта, предложенном Хаксли и исследователями из Гарварда?

АХ: Общие идеи и инструкции по подготовке и проведению психоделического сеанса, содержащиеся в этом тексте, являются результатом длительного опыта в данной области и представляются мне весьма ценными. Меня смущает использование чуждой тибетской символики. Я предпочёл бы оставаться в рамках нашей собственной культурной традиции и использовать символы, встречающиеся в трудах западных мистиков — Силезиуса, Экхарта, Бёме и Сведенборга.

МХ: Какое впечатление произвела на вас работа доктора Тимоти Лири с психоделиками?

АХ: Моё первое впечатление о докторе Лири сложилось в 1963 году. В то время он вместе со своим коллегой доктором Ричардом Алпертом участвовал в гарвардском проекте по исследованию применения ЛСД и псилоцибина в реабилитации заключённых. Доктор Лири направил мне заказ на 100 граммов ЛСД и 25 килограммов псилоцибина.

Прежде чем коммерческий отдел «Сандоз» мог выполнить этот чрезвычайно крупный заказ, мы попросили доктора Лири предоставить необходимую импортную лицензию от органов здравоохранения США. Он этого не сделал. Нереалистичный характер, с которым он вёл эту сделку, произвёл впечатление человека, мало заботящегося о правилах общества.

Я увидел и другую сторону его характера, когда позднее в том же году он пригласил меня принять участие во встрече по исследованиям наркотиков в Зихуатанехо (Мексика). Он подчёркивал, что на мероприятии будут присутствовать радио, телевидение и журналисты ведущих средств массовой информации, что выдавало личность, сильно ориентированную на публичность.

 

МХ: Вы и позже встречались с Лири?

АХ: Да, десять лет спустя, когда он бежал из тюрьмы и жил в изгнании в Швейцарии. Мне было интересно познакомиться с ним лично, поскольку за прошедшие годы я так много читал о нём в прессе. 3 сентября 1971 года отец и пророк ЛСД встретились в Лозанне.

Я был удивлён: передо мной оказался не профессорский тип учёного и не фанатик, а худощавый, улыбающийся, по-юношески выглядящий человек, скорее напоминавший чемпиона мира по теннису, чем профессора Гарварда.

В ходе нашей беседы доктор Лири произвёл на меня впечатление идеалиста, верящего в преобразующую силу психоделических веществ. Он осознавал сложность проблемы наркотиков, но при этом легкомысленно относился ко всем трудностям, связанным с продвижением своих идей.

МХ: Как вам понравились его идеи того периода?

АХ: Мы были согласны в одном принципиальном вопросе — в необходимости чёткого различия между разными типами наркотиков. Мы оба считали, что употребление веществ, вызывающих зависимость, особенно героина с его разрушительными соматическими и психическими последствиями, должно быть предотвращено любыми средствами.

Мы также сходились во мнении относительно потенциально благотворного воздействия психоделических веществ. Однако мы расходились во взглядах на масштабы и круг лиц, которым следует их использовать.

В то время как доктор Лири выступал за применение ЛСД при соответствующих условиях даже очень молодыми людьми, подростками, я настаивал на том, что предварительным условием должна быть зрелая и устойчивая личность. Зрелая — потому что препарат способен высвободить лишь то, что уже присутствует в сознании; он не привносит ничего нового, а действует как ключ, открывающий дверь в подсознание. Устойчивая — потому что для осмысления и интеграции ошеломляющего психоделического опыта в существующую картину мира, Weltbild, требуется духовная сила.

МХ: ЛСД — афродизиак?

АХ: Разве что добавляет новые измерения всем переживаниям, включая, разумеется, и сексуальные.

 

МХ: Извлекли ли вы финансовую выгоду из своего открытия ЛСД?

АХ: Нет.

 

МХ: Компания «Сандоз» — одна из крупнейших фармацевтических фирм в мире. Как она относилась к производству и распространению столь противоречивого вещества, как ЛСД?

АХ: С самого начала было ясно, что ЛСД, несмотря на свои необычайные свойства, не станет коммерчески ценным фармацевтическим препаратом. Тем не менее «Сандоз»  приложила огромные усилия к его научному изучению, продемонстрировав, какую выдающуюся роль ЛСД может играть как инструмент исследования мозга и в психиатрии.

Поэтому компания предоставляла ЛСД квалифицированным экспериментальным и клиническим исследователям по всему миру, содействуя таким исследованиям технически и во многих случаях финансово. «Сандоз» сыграла благородную роль в научном развитии ЛСД.

МХ: Прекратила ли она производство ЛСД из-за того, что он начал попадать на чёрный рынок?

АХ: С началом «истерии ЛСД» в 1965 году «Сандоз» полностью прекратила распространение ЛСД для исследовательских целей, чтобы исключить любую возможность и опровергнуть ложные слухи о том, будто их ЛСД может попасть на чёрный рынок. Другой причиной было стремление заставить органы здравоохранения разных стран разработать адекватные правила и нормы распространения ЛСД.

После того как это было сделано, компания вновь начала поставлять ЛСД в США — в Управление по контролю за продуктами и лекарствами (FDA), — но исключительно для распределения среди зарегистрированных исследователей.

МХ: В Соединённых Штатах недавно проводилось крупное расследование неправомерных экспериментов с ЛСД, осуществлявшихся ЦРУ, армией, флотом и другими государственными структурами. Получали ли они ЛСД от «Сандоз» так же, как и гарвардский проект Тимоти Лири?

АХ: «Сандоз» поставляла ЛСД Управлению по контролю за продуктами и лекарствами США, которое затем распределяло его на территории страны. Вероятно, именно таким образом ЦРУ и другие ведомства и получили препарат.

МХ: Обращались ли к вам когда-либо советские агенты, нуждавшиеся в ЛСД от «Сандоз» или в вашем опыте?

АХ: Нет. Однако от шведских учёных в Стокгольме я узнал, что в Советском Союзе изучали применение ЛСД в военных и парапсихологических исследованиях и искали противоядие. Вероятно, ЛСД им поставляла фармацевтическая фирма Spofa в Праге.

МХ: Знакомы ли вы с подпольным химиком Стэнли Оусли, который в 1960-е годы произвёл наибольшее количество ЛСД для чёрного рынка?

АХ: Я слышал об этом, но больше о нём ничего не знаю.

 

МХ: Вы тестировали образцы ЛСД с чёрного рынка? Насколько они были чисты?

АХ: Да. Некоторые содержали заявленное количество вещества, некоторые были разбавлены. В условиях, далеких от идеальных лабораторных, трудно получить стабильный препарат. Необходимо полностью исключить присутствие кислорода и света, которые разрушают ЛСД.

 

МХ: Знакомы ли вы с веществом, похожим на ЛСД, под названием ALD-52, которое фигурировало в одном судебном процессе по делу о кислоте два года назад?

АХ: Да. ALD-52 — это ацетилированный ЛСД, модификация, которая оказалась столь же активной, поскольку ацетильная группа в организме удаляется и проявляется действие ЛСД. Это вещество использовалось исключительно в экспериментальных целях. Несколько лет назад мы направляли его в Центр реабилитации наркозависимых в Лексингтоне, штат Кентукки, на тестирование.

 

МХ: Что вы знаете о кетамине?

АХ: Кетамин — это полностью синтетический психоделик, в отличие от ЛСД, который является полусинтетическим продуктом.

 

МХ: Что сегодня известно о нейрологических эффектах ЛСД и других психоделиков?

АХ: Известно, что ЛСД концентрируется в гипоталамусе — той области мозга, где также присутствует серотонин. Это эмоциональный центр мозга. Однако между фармакологией и механизмами, лежащими в основе сознания, по-прежнему существует огромная пропасть. Проблема в том, что исследуемая функция мышления является инструментом этого исследования.

 

МХ: У многих ЛСД вызывает религиозный опыт. Как вы к этому относитесь?

АХ: Люди, у которых ЛСД вызывает религиозные переживания, обычно ожидают чего-то подобного ещё до приёма. Ожидание тождественно самовнушению и в значительной степени определяет то, что происходит во время сеанса, поскольку одной из важнейших особенностей состояния под ЛСД является чрезвычайная внушаемость.

С другой стороны, религиозные переживания столь часты потому, что самое ядро нашего сознания связано с Богом. В обычном состоянии это скрыто поверхностной рациональной деятельностью ума, но иногда обнажается действием психоделического вещества.

 

МХ: Можно ли считать ЛСД эволюционным агентом?

АХ: Да. В состоянии ЛСД мы можем, выражаясь словами Тейяра де Шардена, осознать «всю совокупность межчеловеческих и межкосмических связей с такой непосредственностью, интимностью и реализмом», которые в иных условиях доступны лишь в спонтанных экстатических состояниях и очень немногим избранным.

Среди духовных лидеров существует согласие в том, что продолжение нынешнего пути развития, характеризующегося нарастающей индустриализацией и перенаселением, приведёт к истощению природных ресурсов и разрушению экологической основы существования человечества на этой планете. Эту тенденцию к саморазрушению усугубляет международная политика, основанная на «играх власти», и подготовка оружия с апокалиптическим потенциалом.

Остановить это развитие можно лишь посредством изменения материалистического мировоззрения, породившего его. Такое изменение возможно только через постижение глубинных духовных корней жизни и бытия, через всестороннее использование всех сил нашего интеллекта и всех ресурсов нашего знания.

Этот интеллектуальный подход, дополненный визионерским опытом, может привести к изменению сознания истины и реальности, имеющему эволюционное значение. ЛСД, применяемый избирательно и разумно, может стать одним из средств, дополняющих интеллектуальное понимание визионерским прозрением и помогающих подготовленному уму осознать более глубокую реальность.

 

МХ: Изменили ли ваши опыты с ЛСД вашу личную жизнь и вкусы?

АХ: Они усилили мою восприимчивость к классической музыке — особенно к Моцарту. Мой образ жизни при этом не изменился.

МХ: Экспериментировала ли ваша жена с психоделиками?

АХ: Да. Однажды в Мексике, во время сеанса с Salvia divinorum, когда у меня были проблемы с желудком и я не мог принять сок листьев, она заняла моё место. Она также принимала таблетки псилоцибина во время исторического сеанса, когда Мария Сабина подтвердила их действенность.

 

МХ: Какие медицинские применения ЛСД возможны в будущем?

АХ: Очень малые дозы — возможно, около 25 микрограммов — могли бы быть полезны в качестве эйфоризирующего средства или антидепрессанта.

 

МХ: Какие из ваших работ доступны на английском языке?

АХ: Несколько лет назад мы с доктором Ричардом Эвансом Шультесом из Гарварда написали совместную книгу «Ботаника и химия галлюциногенов». Она предназначена прежде всего для студентов-специалистов и даёт базовые знания по ботанике и химии галлюциногенных растений. В настоящее время я пишу мемуары, однако они сначала будут опубликованы на немецком языке.

 

МХ: Чем вы занимались после ухода на пенсию из «Сандоз»?

АХ: Я вышел на пенсию в 1971 году после сорока двух лет работы в компании. С тех пор я пишу и читаю лекции о психоактивных веществах. Дома я работаю в саду и бегаю по лесу для поддержания физической формы. После десятилетий лабораторной работы прекрасно иметь возможность проводить много времени на природе, не тронутой человеком.

 

МХ: В своём романе «Радуга тяготения» американский писатель Томас Пинчон описывает витражное окно в вашем кабинете в, казалось бы, довольно унылых лабораториях «Сандоз». Оно существует?

АХ: Да, но теперь этот витраж находится у меня дома. На самом деле это современное стекло, выполненное в старом стиле, изображающее Асклепия и его наставника — кентавра Хирона.

 

МХ: Гордятся ли швейцарцы вашим открытием ЛСД и синтезом псилоцибина и ололиуки, или же противоречия, связанные с этими веществами, затмили это отношение?

АХ: Мои открытия оказались крайне противоречивыми. Некоторые считают эти вещества дьявольскими, и несколько священнослужителей даже призывали меня публично покаяться. Однако в профессиональных кругах моя работа была высоко оценена. Например, Национальным политехническим институтом Швейцарии, Королевским фармацевтического института Швеции, который вручил мне почётную степень, а также Американским обществом фармакогнозии, почётным членом которого я теперь являюсь.

 

МХ: Почему вы решили стать химиком?

АХ: Меня интересовало, из чего состоит наш мир. Химия — это наука о составляющих мира, поэтому в девятнадцать лет я решил стать химиком как по мистико-философским причинам, так и из любопытства.

 

МХ: Повлияло ли ЛСД на ваши философские взгляды?

АХ: Благодаря моим опытам с ЛСД — включая самый первый, пугающий, — я получил знание не одной, а бесконечного множества реальностей. В зависимости от состояния наших чувств и психических рецепторов мы переживаем разные реальности. Я осознал, что глубина и богатство внутренней и внешней вселенной неизмеримы и неисчерпаемы, но при этом мы должны возвращаться из этих странных миров в нашу родину и жить здесь — в реальности, предоставляемой нашими нормальными, здоровыми чувствами. Это похоже на возвращение астронавтов после полётов в космос: им необходимо вновь адаптироваться к этой планете.

В некоторых из моих психоделических переживаний я испытывал чувство экстатической любви и единства со всеми существами во Вселенной. Сам факт переживания такого состояния абсолютного блаженства означает обогащение нашей жизни.

 

МХ: Как бы вы хотели, чтобы будущие поколения помнили вас и ваше открытие?

АХ: Возможно, образ химика, едущего на велосипеде во время самого первого ЛСД-трипа, со временем превратится в образ старца горы.