Его поражение, его торжество

Ключевым понятием для осмысления творчества и личного пути Егора Летова (если искать какое-то в качестве отправной точки) будет, пожалуй, «свобода». А она, в её фундаментальном, метафизическом смысле — вообще говоря, понятие парадоксальное, «оксюморон из одного слова», как выразился (правда, по поводу «реальности») один сильно нелюбимый Егором писатель.

Ведь свобода предполагает отсутствие каких-то ограничений. Но, как только освобождение от ограничений достигается и становится состоянием, оно уже (именно в силу того, что оказывается состоянием) становится ограничением. Эту парадоксальность рано или поздно начинает переживать всякий, кто достаточно серьёзно озабочен такими вопросами (тут можно вспомнить хоть Ницше). Парадоксальность эта совершенно того же толка, что и со «смыслом жизни» (как только мы скажем в чём именно он состоит, этим самым мы неизбежно поставим вопрос «а в чём смысл этого чего-то»), «миром как целым» (поскольку сразу возникает вопрос, что находится за его пределами — не физическими даже, а метафизическими), «временем» (если оно в каком-то смысле «течёт», то это течение само должно развиваться в каком-то времени), «смертью» и «Богом».

Думать над этим всем дело интересное, но опасное, и пока мы тут не начали брить всех тех, кто не бреет самого себя, да не лишились по неосторожности головы, оставим-ка это на какой-нибудь другой раз. Но заметим, что применительно к нашему герою парадокс свободы хорошо выражен в известном афоризме Ежи Леца: «Ну допустим, ты пробил головой стену. И что ты будешь делать в соседней камере?»

Подход к этой, вполне дзенской, загадке, избираемый человеком, приоткрывает его глубинные установки: такой себе метафизический тест Роршаха. Летов, безусловно, всё это тоже чувствовал и обдумывал, и многие его известные высказывания как раз о том и были — от пресловутого «я всегда буду против» до знаменитой метафоры индивидуального Я как аквариума внутри океана. Пожалуй, вполне можно сказать, что большую часть своего творческого и духовного пути Егор Летов и занимался пробиванием стен, в какую бы камеру не попал.

Если уж Свобода — Богиня, то относиться к ней можно по-разному. Летов вот относился к ней даже не как рыцарь, а как солдат — это его излюбленная роль, метафора, его архетип. Солдат в отчаянной войне за Свободу. Вот этим самоощущением и наполнены практически все классические альбомы ГО, и даже многочисленные эксперименты «Коммунизма» звучат тогда как этакий солдатский юмор, шутки в окопе в перерывах между боями. И то, что «анархия — такое состояние которое не то что для двоих, а даже для одного не под силу», и летовская требовательность к творческим коллегам (точнее — соратникам), как вот кажется вышло с Янкой. И пресловутый «красно-коричневый разворот» 90-х воспринимался им, судя по всему, именно как русский прорыв, как новый порыв, новое сражение, а вовсе не как капитуляция перед «совком». Конечно, не было это каким-то дуракавалянием или даже тонкой интеллектуальной игрой, как, возможно, у Курёхина.  Всё было очень всерьёз, даже слишком. Озадачившие (можно понять!) многих летовские высказывания, с апологетикой батьки Лукашенко и фашизма, вообще-то сам Егор объяснял так, что, дескать, тоталитаризм теперь важен именно как то, что делает борьбу за свободу настоящей, подлинной. На диване, мол, свои идеалы декларировать легко, а ты попробуй это перед лицом ГУЛАГа, и посмотрим чего стоишь ты. Чего стою я.

В общем, если уж Егор Летов был большую часть творческой жизни солдатом Свободы, то таким, который никак не может вернуться с войны, вне войны себя уже и не мыслит, и потому не может наконец уделить внимание Той, за которую отчаянно воевал. Как-то его  спросили о его отношении к Алистеру Кроули, на что Егор в присущей ему категоричной манере отрезал: «отношение к персоне Кроули самое говённое. Квинтэссенция мудака». Но вот что интересно: Кроули-то тоже был апологетом Свободы, да предпочитал не столько (или не только) драться за свою Богиню, сколько предаваться с ней любви, во всевозможных вариантах, не исклюбчая весьма сомнительные. Будучи и квинтэссенцией мудака, конечно, но и много кем ещё — с большим удовольствием играя роли негодяя, денди, интеллектуала, острослова, мага, шарлатана, «тролля», поэта и кого только не. Тот самый парадокс свободы Кроули, конечно, прекрасно осознавал (будучи, чего греха таить, интеллектуально и философски человеком куда более подготовленным, чем Егор) — но он им скорее наслаждался. И ему точно было чем заняться в «камерах Ежи Леца» перед очередным сносом стен.

Возможно, дело тут и не в интеллектуальной перспективе, а в неких очень глубоких психологических структурах. Можно вспомнить того же Грофа с его негативными перинатальными матрицами — даже если не трактовать их буквально, а скорее как определённые состояния ума. «Пластмассовый мир победил, макет оказался сильней» — это ли не точнейшее поэтическое описание бэд-трипа? Гностическое восприятие мира как тюрьмы, материальной вселенной как концлагеря, где «всем благим начинаниям итог пиздец»… Какое уж тут бонвиванство и юмор в духе Кроули? На войне как на войне! Летов и Джима Моррисона недолюбливал по тем же причинам, кажется… Вот кого он уважал из героев и антигероев психоделической эпохи, так это Уильяма Берроуза, которого во многом и напоминал.

Берроуз тоже большую часть жизни воспринимал себя как агента или солдата в метафизической войне, самые значимые произведения посвятив описанию мира как натурального ада, и поискам способов побега из космического концлагеря. Это восприятие мира легко принять за мизантропическое, циничное, пессимистическое а то и нигилистическое — хотя, конечно, в самой глубине всегда было нечто противоположное. Оба они были непростыми в общении, категоричными, оба при том любили животных, казалось, сильно больше чем людей… Но могли и отдохнуть, и повалять дурака, и повеселиться — но то всё больше в компании очень немногих близких и друзей, в личной жизни, о которой особо не распространялись и которую оберегали от чужих любопытных глаз. (Поэтому, конечно, мы тут рассуждаем именно о той стороне, что была известна публике, и становилась предметом восхищения, неприятия, или обсуждения). Ну и алкоголь и прочие субстанции, а также склонность иногда что-то присочинить — это, вероятно, не столько от жизнелюбия, как у Кроули или Лири, а вот из этого отчаянного стремления вырваться и ради поддержания себя в своеобразной боеготовности. Никаких, так сказать, полумер.

Я вовсе не хочу сказать что это вот восприятие мира какое-то в корне неверное — куда там. Нынче мы очень хорошо видим, что на планете и впрямь наступает мёртвый сезон, не в первый раз, и наверно уж не в последний. За свободу можно и нужно сражаться, порой отчаянно, даже и утратив всякую надежду тоже. А люди чаще, чем хотелось бы, сами понимаете… Но мир всё же не только таков, и об этом тоже стоит помнить — иначе и смысл борьбы может потеряться. Да и в пылу сражения можно наломать немало дров, безответственно накосячить, а кому-то и волей-неволей здорово подгадить, и в этом всём Егор, конечно, тоже немало преуспел. Но таков уж путь. Берроуз прекрасно выразил это в своём финальном романе, в совершенно летовских по духу строках:

Были моменты катастрофических поражений, и моменты триумфов тоже были. Полная сосредоточенность убийцы. Когда потерпишь поражение, узнаешь, что это такое. Малодушный страх и бесчестье. Продолжать бой, лишившись оружия. Брошенный всеми. Отрезанный от всего. Но по-прежнему мы носим нашу щегольскую униформу, похожую на униформу далёкой давно погибшей планеты. Депеши из штаба? Какого такого штаба? Каждый сам за себя – если у него еще только осталась эта «самость». А осталась она не у многих.

….

Сколько времени нужно человеку, чтобы постичь, что он не хочет и не может хотеть того, что он «хочет»? Только побывав в Аду, можно увидеть Рай.

Воспоминания из Страны Мёртвых, вспышки блаженной вневременной радости, радости столь же древней, как страдание и отчаяние.

Ну что ж. Егор Летов, думается, мог бы под этим подписаться. Как и Агент Ли, он  —  близко к концу своего невероятного пути — уже не только в мало кому известной личной жизни, но и в творчестве прямо озвучивал то, что написал Берроуз в знаменитых «последних словах». Лучше всего это, по-моему, выражено Летовым в главной (не заглавной!) песне с альбома «Долгая счастливая жизнь». Песню я эту очень люблю по многим причинам, и в том числе вот почему: в ней уже звучит обновлённый Егор с последовавшего и ставшего финальным альбома «Зачем снятся сны» (не принятого многими не только из-за звучания, но и из-за миропонимания), но явно слышен и всем нам знакомый отчаянный солдат Свободы тоже. Совершенно в духе классической «Гражданки» там по-платоновски «дымят забытые войска», пока нас, «в одной оскаленной цепи», «пожирает листопад» — но за этим всем снова и снова следует то, что было в его песнях всегда, но по большей части в виде отсутствия («все песни ГО о любви, просто большинство о том, что бывает, когда её нет»). А тут заявлено прямо как есть, и уже навсегда. В пустоте, вместе с Егором, шагнувшим в вечность, оставившим множество вопросов разной величины и важности, немало поводов для спекуляций, великую тайну (которая вообще-то у него общая с каждым из нас), ну и улыбку в лице своего прощального альбома — точно как в том рассказе из носсаковской «Спирали», что стал вдохновением для песни:

Понадобился добрый час, прежде чем мы добрались до того знака. Трудно определить расстояние, если нет никаких ориентиров. Конечно, мы сразу поняли, что это и впрямь обледеневший, занесённый снегом человек. Побросав всё, что у нас было в руках, мы стали сметать снег с головы человека и с его плеч. Собаки скреблись где-то внизу, но отступили раньше нас. Дело в том, что человек этот уже не имел запаха. Руки он засунул в карманы куртки. Судя по его позе и по внешнему виду, человек свободно мог быть одним из нас, что, впрочем, ни о чем не говорило.

Путешественник, который хотел добраться до этих мест, обязательно должен был считаться со здешним климатом. Лет через сто люди здесь будут, наверно, одеты почти так же, как этот замёрзший незнакомец или как мы. Больше всего нас поразило, что он стоял во весь рост. Все мы были почему-то убеждены, что стоя замёрзнуть невозможно…

…

И тут вдруг мы обнаружили, что человек этот улыбался. Нет, он не насмехался над нами — что за чепуха! — он улыбался ещё с тех самых пор. Это не был оскал мертвеца, ничего общего с улыбкой не имеющий. Обледеневший человек улыбался по-настоящему, улыбка притаилась в уголках его глаз, растянула тонкие бескровные губы. Он улыбался едва заметно, сперва казалось даже, ты ошибся. Но когда ты вглядывался внимательней, улыбка была видна отчётливо.

Так улыбаются люди, которые вспоминают о чём-то приятном, как бы про себя, даже не подозревая, что на их лице блуждает улыбка. И более того, если кто-либо посторонний её замечает, улыбка исчезает сразу. Ведь посторонние люди спрашивают, в чём дело, и человеку становится неприятно — он не может дать вразумительного ответа. Однако этот человек оледенел, и потому все мы увидели его улыбку.

Не знаю, что думали другие. Но по всей вероятности, ход их мыслей совпадал с моим. Почему бы и нет? Лучше всего наше состояние можно было определить словами: внезапно ситуация, в какой мы очутились, показалась нам довольно бессмысленной. И это было скверно, несравнимо хуже, чем если бы мы просто испугались.

…

Мне кажется, что этот человек сделан из того теста, из какого с давних пор делают богов. А в богах всегда есть нужда. Мы предъявим людям его фотографию и скажем: глядите-ка, мы открыли обледенелого бога. Он ушёл от вас, потому что вы недостаточно верили в него. Но он на вас не сердится, видите — он улыбается. Благодаря вашему неверию он получил возможность стать богом… Да нет, последнюю фразу, пожалуй, надо опустить.