Сто лет со дня смерти Велимира Хлебникова

Зарёю венчанный законодатель времени, наибольший мировой поэт двадцатого века и Председатель Земного шара, житель вневременного К/Читеж-града и гражданин государства времени, Велиполк/Веле/имир Хлебников умер ровно век назад. Не создавая миф, но проживая в мифе он создавал звёздный язык, двойкой и тройкой подчинял время в поисках избавления человечества от кровопролития, и походя стал одним из основоположников русского футуризма.

Один из признанных лидеров русского авангарда начала XX века, он, бывало, работал и сторожем. Ужасавшийся войне, он ездил лектором в молодую (и недолго просуществовавшую) Персидскую советскую республику, где водил знакомство с дервишами и сам стал известен как «русский дервиш». О себе он писал, что у него нет ногочелюстей, головогруди, усиков, и он живёт в городе, где городская управа зовёт Граждан помогать войнам, а не воинам; и у него был Ка, который научил его словам, которыми можно видеть, словам, которыми можно делать, — и от него эти слова можем узнать и мы. На могильной плите его (что бы там ирл ни было написано) мы читаем: «Он связал время с пространством».

Поэтический учитель своего времени, великолепнейший и честнейший рыцарь поэтической борьбы, Хлебников был в ужасе от армии, Первой мировой и гражданской войн. Поэтому в память о нём предлагаем конфидентам прочесть «Берег невольников» Хлебникова, который иногда называют попросту СОЛОМОРЕЗКА ВОЙНЫ:

Невольничий берег,
Продажа рабов
Из тёплых морей,
Таких синих, что болят глаза, надолго
Перешёл в новое место:
В былую столицу белых царей,
Под кружевом белым
Вьюги, такой белой,
Как нож, сослепа воткнутый кем-то в глаза,
Зычно продавались рабы
Полей России.
«Белая кожа! Белая кожа!
Белый бык!» –
Кричали торговцы.
И в каждую хату проворнее вора
Был воткнут клинок
Набора.
Пришли; смотрят глупо, как овцы,
Бьют и колотят множеством ног.
А ведь каждый – у мамыньки где-то, какой-то
Любимый дражайший сынок.
Матери России, седые матери, –
Войте!
Продаватели
Смотрят им в зубы,
Меряют грудь,
Щупают мышцы,
Тугую икру.
«Повернись, друг!»
Врачебный осмотр.
Хлопают по плечу:
«Хороший, добрый скот!»
Бодро пойдёт на уру
Стадом волов,
Пойдёт напролом,
Множеством пьяных голов,
Сомнёт и снесёт на плечах
Колья колючей изгороди,
И железным колом
С размаха, чужой
Натыкая живот,
Будет работать,
Как дикий скот
Буйный рогом.
Шагайте! С богом!
Прощальное баево.
Видишь: ясные глаза его
Смотрят с белых знамён.
Тот, кому вы верите,
«Бегает, как жеребец. Рысь! Сила!
Что, в деревне,
Чай, осталась кобыла?
Экая силища! Какая сила!
Ну, наклонись!»
Он стоит на холодине наг,
Раб белый и голый.
Деревня!
В одежды визга рядись!
Ветер плачевный
Гонит снега стада
На молодые года,
Гонит стада,
Сельского хама рог,
За море.
Кулёк за кульком,
Стадо за стадом брошены на палубу,
Сверху на палубы строгих пароходов,
Мясо, не знающее жалости,
Не знающее жалобы,
Бросает рука
Мировой наживы,
Игривее шалости.
Страна обессынена!
А вернётся оттуда
Человеческий лом, зашагают обрубки,
Где-то по дороге, там, на чужбине,
Забывшие свои руки и ноги.
Бульба больше любил своё курево в трубке.
Иль поездами смутных слепцов
Быстро прикатит в хаты отцов.
Вот тебе и раз!
Ехал за море
С глазами, были глаза, а вернулся назад без глаз.
А он был женихом!
Выделка русской овчинки!
Отдано русское тело пушкам –
В починку! Хорошая починка!
В уши бар белоснежные попал
Первый гневный хама рёв:
Будя!
Русское мясо! Русское мясо!
На вывоз! Чудища морские, скорее!
А над всем реют
На знамёнах
Тёмные очи Спаса
Над лавками русского мяса.
Соломорезка войны
Железной решёткою
Втягивает
Всё свежие
И свежие колосья
С зёрнами слёз Великороссии.
Гнев подымался в раскатах:
Не спрячетесь! Не спрячетесь!
Те, кому на самокатах
Кататься дадено
В стеклянных шатрах,
Слушайте вой
Человеческой говядины
Убойного и голубого скота.
«Где мои сыны?» –
Несётся в окно вой.
Сыны!
Где вы удобрили
Пажитей прах?
Ноги это, рёбра ли висят на кустах?
Старая мать трясёт головой.
Соломорезка войны
Сельскую Русь
Втягивает в жабры.
«Трусь! Беги с полей в хаты», –
Кричит умирающий храбрый.
Через стекло самоката
В уши богатым седокам самоката,
Недотрогам войны,
Несётся: «Где мои сыны?»
Из горбатой мохнатой хаты.
Русского мяса
Вывоз куй!
Стала Россия
Огромной вывеской.
И на неё
Жирный палец простёрт
Мирового рубля.
«Более, более
Орд
В окопы Польши,
В горы Галиции!»
Струганок войны стругает, скобля,
Русское мясо,
Порхая в столице.
Множество стружек –
Мёртвые люди!
Пароходы-чудовища
С мёрзлыми трупами
Море роют шурупами,
Воют у пристани,
Ждут очереди.
Нету сынов!
Нету отцов!
Взгляд дочери дикий
Смотрит и видит
Безглазый, безустый мешок
С белым оскалом,
В знакомом тулупе.
Он был родимым отцом
В далёкой халупе.
Смрадно дышит,
Хрипит: «Хлебушка, дочка…»

Обвиняю!
Тёмные глаза Спаса
Белых священных знамён,
Что вы трепыхались
Над лавками
Русского мяса
Молча,
И не было упрёков и желчи
В ясных божественных взорах,
Смотревших оттуда.
А ведь было столько мученья,
Столько людей изувечено!
И слугою войны – порохом
Подано столько печенья
Из человечины
Пушкам чугунным.
Это же пушек пирожного сливки,
Сливки пирожного,
Если на сучьях мяса обрывки,
Руки порожние –
Дали…
Сельская голь стерегла свои норы.
Пушки-обжоры
Сажённою глоткой,
Бездонною бочкой
Глодали,
Чавкая,
То, что им подано
Мяса русского лавкой.
Стадом чугунных свиней,
Чугунными свиньями жрали нас
Эти ядер выше травы скачки.
Эти чугунные выскочки,
Сластёны войны,
Хрустели костями.
Жрали и жрали нас, белые кости,
Стадом чугунных свиней.
А вдали свинопас,
Пастух чёрного стада свиней, –
Небо синеет, тоже пьянея,
Всадник на коне едет.
Мы были жратвой чугуна,
Жратвою, – жратва!
И вдруг же завизжало,
Хрюкнуло, и над нею братва, как шершнево жало,
Занесла высоко
Кол
Священной
Огромной погромной свободы.
Это к горлу же
Бэ
Приставило нож, моря тесак,
Хрюкает же и бежит, как рысак.
Слово «братва», цепи снимая
Работорговли,
Полетело, как колокол,
Воробьём с зажжённым хвостом
В гнилые соломенные кровли.
Свободы пожар! Пожар. Набат.
Хрюкнуло же, убежало. – Брат!
Слово «братва» из полы в полу, точно священный огонь,
На заре
Из уст передавалось
В уста, другой веры завет.
Шёпотом радости тихим.
Стариковские, бабьи, ребячьи шевелились уста.
Жратва на земле
Без силы лежала,
Ей не сплести брони из рогож.
И над ней братва
Дымное местью железо держала,
Брызнувший солнцем ликующий нож.
Скоро багряный
Дикой схваткой двух букв,
Чей бой был мятежен.
Азбуки боем кулачным
Кончились сельской России
Молитвы, плач их. Погибни, чугун окаянный!
И победой бэ,
Радостной, светлой,
Были брошены трупные мётлы,
Выметавшие сёла,
И остановлен
Войны праздничный бег,
Работорговли рысь.
Дикие, гордые, вы,
Хлынув из горла Невы,
В рубахах морской синевы,
На Зимний дворец,
Там, где мяса главный купец
За чёрным окном,
Направили дуло.
Это дикой воли ветер,
Это морем подуло.
Братва, напролом!
Это над морем
«Аврора»
Подняла: «Наш».
«Товарищи!
Порох готовлю».
Стой, мёртвым мясом
Торговля.
Браток, шарашь!
Несите винтовок,
Несите параш
В Зимний дворец.
Годок, будь ловок.
Заводы ревут: «На помощь».
Малой?
Керенского сломишь?
В косматой шкуре греешь силы свои.
Как слоны, высоко подняв хоботы,
Заводы трубили
Зорю
Мировому братству: просыпайся,
Встань, прекрасная конница,
Вечно пылай, сегодняшняя бессонница.
А издалека, натягивая лук, прошлое гонится.
Заводы ревут:
«Руки вверх» богатству.
Слонов разъярённое стадо.

Зубы выломать…
Глухо выла мать:
Нету сына-то,
Есть обрубок…
И целует обрубок…
Колосья синих глаз,
Колосья чёрных глаз
Гнёт, рубит, режет
Соломорезка войны.

 

Девять ступеней, начиная с Χρόνος’а: «Сатурнация» от raor

Пару лет назад у нас вышел альбом конфидента, вдохновлённый нашими черносолнечными публикациями: «run­nur» от raor повествовал об алхимической метаморфозе, боли превращений и, конечно, о катабазисе. raor продолжил свой опус — и сегодня мы предлагаем конфидентам его новую работу, посвящённую странному труду Сатурнации.

Io Sat­ur­na­tion! В отличие от приснопамятных Сатурналий, приуроченных к определённым датам, Сатурнация происходит непрерывно. Само определение Сатурнации кроется в критическом насыщении аспектом Сатурна мирового Логоса в контексте Нового Эона. Сатурническая эпоха вступает в резонанс с глобальными потрясениями и выпестовывает необходимость сопротивления материальной плотности для достижения духовных открытий: сначала через сошествие в нижние слои бытия, а затем — сквозь неминуемое вознесение к прежним, но уже в совершенно новом качестве.

Сатурнация сотрясает всех, кто скользит по нестабильной плёнке времени, покрывающей ртутную гладь бытия. Всех, кто спит и видит осознанные сны о собственной жизни, о нескончаемом жертвоприношении себя — себе, в искажённых попытках взглянуть на великую жатву изнутри и снаружи.

Альбом «Satvr­na­tion» — аудиостенография сущностей и мифологем, изобретённых разумом, а затем заново его определивших. Музыкальный слепок о поисках разрыва во фракталах повседневных инферий, попытках разомкнуть аутофагическое кольцо времени, о созидательных страданиях и разрушительном торжестве. Очередная попытка воссоздать неосознанное, но ощутимое — тягучей нефтью проступающее сквозь время и полуденный ужас, и полуночный вздох.

Внутри Сатурнации — девять ступеней, насечек и градиентов пути Приносимого в жертву.

1. «Χρόνος» взмахом серпа запускает вращение времени, чьи жернова перемалывают и расщепляют всех, на кого воздействуют законы его гравитационного поля. Здесь Приносимый в жертву родился.

2. Вблизи Чёрного Солнца пространство искривлено, а «Nadir» для Приносимого в жертву становится не точкой в пространстве, но будущим. Здесь Приносимый в жертву стремится.

3. «Molk» — жертвоприношение, но Приносимый в жертву и Приносящий — неразделён. Что видит каждый из них? Одно и то же: Чёрный Свет, чужую смерть, свою. Здесь Приносимый в жертву мёртв.

4. «Inter­lv­di­vm» — передышка, бардо, тонкий вздох пребывания между. Пограничный покой между смертью и небытием. Здесь Приносимый в жертву не существует.

5. «Ash of Time» — легенда о жизни, которую пишет и рассказывает само себе сознание. Ариаднова нить истории, что ведёт не к выходу из лабиринта, но завязана на себе. Дымный кашель крематориев, детский плач, становящийся криком старца. Неумолимый и победоносный марш времени дышит в своём собственном ритме — вдыхает нас, а выдыхает пепел. Так Сатурн пожирает своё дитя. Здесь Приносимый в жертву восстал.

6. «Rhea» — иллюзия дуализма, надежда на созидание и разрушение. Неразрывное сопряжение благословляющей длани и карающего кулака. Спасительницы и убийцы. Дочери и жены. Жизни и смерти. Здесь Приносимый в жертву узнаёт.

7. «Zeb­vb» — это стадия разложения. Каждый, кого поцелует время, однажды встречается с ним. Орда мух — его свита, бесконечный dance macabre торжества жизни на восхищённых ошмётках гниющей плоти. Здесь Приносимый в жертву танцует.

8. «YHVVH» — Альфа и Омега, начало и конец. Его изменчивость в его имени, его Порядок — Хаос. Одновременно высшее проявление теозиса и совершенно пустая оболочка. Это шёпот и рык, гармония и какофония, отец и воин, старик и сын. Здесь Приносимый в жертву очищен.

9. «The Ring» запускает новый круг. Это песнь надежды. Надежды на то, что на следующем обороте Приносимый в жертву сумеет разбить жернова, стать единосущным самому времени и Чёрному Свету. Здесь Приносимый в жертву смеётся от того, что не знает. И плачет, потому что узнал. И вновь он готов родиться.

0. Чтобы пройти сквозь Сатурнацию заново.

«Ошибка» MÜÜR: новое послание надежды

В далёком и удивительно счастливом, как теперь кажется, 18 году незадолго до недели Чёрного Солнца (была и такая, надо же!) в редакцию пришёл любопытный альбом MÜÜR — «a mes­sage of hope» со спейровским верожором Киа на обложке. С тех пор мы публиковали «Elire­jo de tem­po» того же авторства, а сегодня представляем конфидентам «Ошибку» — одну из двух редакций последнего альбома. Кажется, это также название той ветки-узкоколейки, по которой несётся наш коллективный поезд?

Альбом существует в двух редакциях: «Mis­aĵo» и «Ошибка», которые различаются не только названием, но и звуком, треклистом, оформлением и дополнительным материалом, а вторая не только связывает происходящее, но и даёт намёки на объяснение. Какая бы редакция к вам ни попала, вы можете приобрести альбом здесь или просто закинуть посильных объёмов донат.

С чёрным солнцестоянием

С прошедшим тебя вчерашним летним солнцестоянием, Катабач. Разные культуры создали для него разные праздники, его отмечают в разное время, астрономически оно приходилось примерно на вчерашний полдень. Но такое замечательное солнцестояние, как нынешнее, затенённое, окрашенное кровью и безумием, нужно отмечать сегодня, через 81 год после начала, как говорил один немецкий художник, «величайшего по своей протяжённости и объёму выступления войск» (но ни в коем случае не войны).

Летнее Солнцестояние — наивысшая точка Колеса года, и уже этой ночью день станет немного короче. Мы живём в страшное, поворотное время; самый рабочий полдень этого года следует посвятить принятию больших решений, пониманию своей роли в происходящем и столкновению со своей совестью (ну или что у тебя на её месте, конфидент). Позицию необходимо занять такую, чтобы не было стыдно, какое бы будущее ни наступило, пусть даже за неё придётся пострадать. Следующие годы могут очень сильно отличаться от предыдущих, а могут для кого-то из нас или для всех нас и вовсе не наступить. Не те времена, чтоб оставаться слепым к чужим страданиям и теплохладным во времена перемен.

Совершается ли для тебя непреходящее Лето Любви или непрерывная Зима Ненависти, крепись, конфидент. Времена за этим чёрным солнцестоянием грядут мрачные, но мы верим, что они могут дать много возможностей стать сильнее и совершить много блага. Чем темнее тени — тем ярче свет.

«Убийство священного оленя»

Перелистывая паблик, наткнулись на свои старые рецензии на фильмы представителя greek weird wave Йоргоса Лантимоса «Клык» (педагогическая антиутопия, по настроению — что-то среднее между «Осиной фабрикой» и «Затворником и Шестипалым») и «Лобстер» (этот девятая редакция в комментах вообще одним из лучших фильмов о любви называет — никакого, дескать, псевдобуддизма). И вспомнили про ещё один фильм грека, снятый примерно в том же ключе, который пересматривали год назад, — «Убийство священного оленя» / «The Killing of a Sacred Deer» (2017).

«Успешный кардиохирург Стивен живёт обычной размеренной семейной жизнью с женой Анной и двумя прелестными детьми. Но вскоре спокойствие нарушается призраком из прошлого Стивена, и у одного из его детей без видимой причины отказывают ноги».

«Убийство…» — ещё один тягостный киноэксперимент Лантимоса; не самый сильный в его карьере, почти формалистский, с раздувшейся режиссёрской многозначительностью, голливудскими актёрами и неизменной камерой Тимиоса Бакатакиса. Но всё равно оставляющий очень-очень неуютное послевкусие. Притча — не притча, драма — не драма, триллер — не триллер.

Рассуждая о посыле картины, многие критики вспоминают и про Авраамову дилемму, и про проблему вагонетки; само название фильма (если его правильно по смыслу перевести) отсылает к мифу об Ифигении. Есть более материалистические версии и про то, что вытесняемое чувство стыда делает людей заложниками суеверий, предрассудков, когнитивных искажений — и толкает в дебри иррационального, магического мышления. Болезненная прелесть фильма в том, что в нём не даётся никаких ответов, в том числе и есть ли у героя вообще влияющий хоть на что-то выбор или просто shit hap­pens и воля рока. В центре сюжета воронка самоисполняющегося талиона, но надёжность рассказчика, озвучивающего механизм его работы, вызывает вопросы. Собственно неуют вызывает чувство диссонанса: интуитивно нам понятно, почему на экране происходит то, что происходит, но в обычной жизни мы привыкли, что следствия и причины связаны как-то не так, справедливости нет, иначе это было бы слишком несправедливо, а трагическая «священность» чего-либо не должна познаваться лишь в момент совершения «святотатства» со всеми вытекающими последствиями.

Особенно когда «святотатство» начинается с легкомысленного отношения к предельно прозрачной технике безопасности и потакания своим слабостям.

Скачать можно на rutracker.org; есть раздачи с любым качеством и звуковыми дорожками.

«Твин Пикс», «Сайлент Хилл» и «Замок»: о «Городе Зеро»

Прослывший одновременно советским «Твин Пиксом» (но снятый за три года до него, в 1988 году) и отечественным «Сайлент Хиллом», «Город Зеро» ещё более напоминает «Замок», причём не столько кафкианский, сколько балабановский. Та же атмосфера подменного мира, магического места, но не волшебного, а убогого, призрачного, пытающегося запутать и поглотить своего гостя. Правда, «Город…» актуальнее и злее (и для своего времени, и для сегодняшнего дня).

Но в захолустный городок, оказывающийся полным загадок местом, прибывает не гордый землемер, не специальный агент ФБР (и даже не офицер КГБ, охотящийся за ламой Нойоном), а всего лишь обычный инженер машиностроительного Варакин. Он быстро сталкивается со странностями, сначала глупыми и смешными, а потом и зловещими: сначала они неотличимы от специфических проявлений расхлябанности и распутства, но потом вырастают до поистине демонического уровня. Самый выразительный, знаковый момент фильма — когда герою в гостиничной столовой подают на десерт торт в виде его, Варакина, головы.

Внешне всё происходит глупо и скучно. Это призрак смутного времени, разброда и бесприютности, который быстро уничтожает обыденность Варакина, а вскоре берётся и за него самого. Как неугодный Замку землемер, тот пытается бороться. Но, хотя Город Зеро и наполнен чисто кафкианскими персонажами-чиновниками, «начальства» не имеют здесь никакого мистического флёра — они все открыты (и пусты!), а Варакина рады принять в свой круг. Единственная возможность борьбы — вырваться из этого болота, пока оно не обернулось могилой; но «зловещее мистическое» водит героя за нос, не позволяя улизнуть.

Оно дразнится, даже кокетничает. Вскоре «обычному инженеру машиностроительного» уже изрекают ужасающие пророчества, ему приходится отмахиваться от непонятно откуда взявшихся то ли суккубов, то ли путан, которые зазывают его «на пельмени». Смешение обыденного, магического и сумасшедшего лишает обычного смысла любое событие, действие превращается просто в круговорот странных происшествий; зато за этим круговоротом вырастает истинное лицо Города. Скучное болото оборачивается нелепой, но рабочей пародией инициатического лабиринта — Варакину излагают новую (абсурдную) картину мира и (безальтернативно) предлагают занять в неё своё место. Для этого нужно принять, что он никакой не Варакин; его новое имя — Махмуд.

Самый запоминающий символ «Города Зеро» — разрезанный торт в виде головы главного героя, из нелепого и абсурдного становится крайне зловещим. Это символ умерщвлённой и поглощённой личности, не способной более к самоопределению, отобранной у самой себя. Вот тут размышление уже достигает сюрреалистического ужаса как раз сайлентхилловского: что так уж хотело сожрать Варакина и заменить его Махмудом, что устроило весь этот кровавый абсурд, и зачем этому абсурду жертвы?

В балабановском «Замке» землемер был соблазнён и обманут, но Варакин-Махмуд был призван… Призван отойти в стороночку и только кивать, когда спрашивают, признаваясь тем, кем не являешься. Местный прокурор на поверку оказывается чем-то вроде жреца государственности, его проповедь оказывает на героя влияние, как на верующего, — и Варакин смиряется с тем, что теперь он Махмуд.

Тут, наверное, можно было бы вспомнить про Империю, которая не кончается и поглощает всё, с чем сталкивается, или про уицраоров, которые питаются преданностью и страданиями людей. Можно, но не стоит. Городу Зеро действительно необходимо поглотить инородного гостя, но не ради жажды власти, не из-за «демоничной жестокосердности». Нет, движущая сила Города Зеро — это жалкое захолустное самодовление, жалость к себе. Но она столь мощна, что захудалый городок, где начальник производства может забыть, что у него нет главного инженера, а силовик не знает, стреляет ли его пистолет, представляется столицей Вселенной, новым Римом. Эдакое раздутое эго духа местности — но пожирающее человеческие души и предлагающее им пожирать друг дружку. Вот этим хищным копошением оно и питается.

«Город Зеро» был снят во время перестройки, в нём много сатирических моментов, которые зловещими стали только теперь. Вчерашние партийные функционеры, вещающие теперь про «свободу» и «политическое значение» «реабилитации рока энд ролла», и прокурор, маскирующийся под тех, кого ненавидит больше всего, — в нынешних условиях похожи уже не на горькую шутку, а на злую издёвку. В 1989 году Андрей Шемякин писал в рецензии на «Город Зеро»: «Но так, как было раньше, с дурной бесконечностью одних и тех же уроков, на которых не учатся, больше невозможно. Вырвался, убежал Варакин в лес… Прошлое — в буквальном смысле — не возвращается, хотя кажется, что исхода нет из болота. Но стоит нашему здравому смыслу свернуть в наезженную колею и снова воззвать, под гнётом державного абсурда, к кому угодно — «что я должен делать?», а не решить самому, — беда. Точно «на нуле» окажемся, да и этот вариант «с нуля» уже попробовали. Хватит». С нуля.

Не хватило. До сих пор это убожество умудряется держать в заложниках живые души и питаться хищничеством. Но Город этот — полное Zеро.

Шульгин умер 8 лет назад

8 лет назад умер Александр Шульгин — прожив жизнь на твёрдую (++++), он успел стать и субкультурной иконой, и светилом подпольной психофармакологии, и наилучшим примером того, как действовать трезво, чётко понимая, что ты делаешь и зачем, используя даже самые рискованные средства и находки. Он прожил плодотворную жизнь учёного — но мы назовём его скорее алхимиком, а лучше всего ему подошло бы другое определение, данное Олдосом Хаксли. Он описывал таких учёных как «натуралистов сознания», «собирателей психологических образцов», чья «главная забота в том, чтобы провести перепись, поймать, убить, сделать чучело и описать как можно больше видов зверей, до которых только дотянутся руки».

Время идёт — но что Шульгин, что его наследие не забыты. Сегодня вечером предлагаем вспомнить об алхимике Саше любым подходящим образом: про/перечитать PiHKAL и TiHKAL, посвящённые ему материалы с нашего сайта, а также предлагаем вниманию конфидентов одну ста-а-арую, но великолепную запись «Psy­che­delics and Spir­i­tu­al­i­ty Con­fer­ence – 1983» (Шульгин соседствует с Маккеной) и недавно опубликованную запись выступления (в которой Саша, уже старый, захлёбываясь словами и вдохновением рассказывает о вечных своих размышлениях и последних экспериментах).

Защищено: Доктор Экстази

О новой алхимии

Великий Алхимик. Памяти Александра Шульгина.

Таро цыганские и современные: творчество Уолтера Вегмюллера

Швейцарский художник Уолтер Вегмюллер (Wal­ter Weg­müller) в молодости много общался с бежавшим из США Тимоти Лири, а также со своим земляком Руди Гигером — и по его работам это заметно. Цыган по крови, немалую часть художественной карьеры он посвятил созданию двух колод таро: «цыганских» и «современных». Но если «цыганские» выглядят сказочно-психоделическим индивидуальным переложением традиционных арканов, то в «современных» появляется совсем иная символика: Император тут прижимает к груди спейс шаттл, Король Пентаклей контролирует промышленность и СМИ; ну а чудовищная вавилонская Башня, голодная и непомерная, исчезает, кажется, в ядерном облаке.

Но более всего Вегмюллер стал известен музыкальным альбомом «Tarot» (прослушать: 1, 2, 3, 4). В 70‑м Лири свёл художника с Рольфом-Ульрихом Кайзером, а в 1973 The Cos­mic Jok­ers выпустили альбом, в котором поучаствовали Клаус Шульце, Мануэль Гёттшинг, Харальд Гросскопф, Юрген Доллас, Вальтер Веструпп, Хартмут Энке и Джерри Беркерс.


В память о Хакиме Бее

Между тем 22 мая в возрасте 77 лет ушёл на свет к диким мальчикам Питер Лэмборн Уилсон (известный под псевдонимом Хаким Бей) — онтологический анархист, поэт Хаоса, исследователь суфизма и пиратских утопий, автор «Хаос и анархия», «Автономные зоны: временные и постоянные» и многих других книг.

Так вышло, что мы почти не писали про него, единственный большой материал на сайте — перевод интервью, выполненный ich­han­tik, — но всегда было понятно, что вклад Бея в оккультуру и контркультуру сложно переоценить. На него регулярно ссылались и Баба Женя, и Эрик Дэвис, и Ричард Метцгер, и Грант Моррисон, и кто ещё только не.

Помимо поэтических текстов и трактатов об анархизме, из-под пера Бея выходили эссе на такие темы, как традиции тонгов, утопии Шарля Фурье и фашизм д’Аннунцио, связи между суфизмом и древней кельтской культурой, использование мухомора Amani­ta mus­caria в древней Ирландии и многое другое.

Как и всякого контркультурного зубробизона той эпохи, Бея критиковали с разных сторон: его обвиняли и в луддизме, и в популизме, и в поддержке легализации педофилии, и в крайнем индивидуализме или чрезмерной эзотеричности его анархических проектов. Его идеи поднимались на хоругвь самыми разными силами, и сегодня как никогда интересно пытаться понять, какие из беевских прозрений в ближайшем будущем окажутся глубоко ошибочными, а какие — пророческими.

«…Какие-то из трещин в Вавилонском монолите настолько пусты, что целые группы могут проникнуть в них и там поселиться … Это было иллюзией, и иллюзия рассеялась всего лишь через три года. А сейчас мы тем более можем видеть, как исчезают сквоты, пиратские масс-медиа, интернет, третий мир, — тогдашние Временные и Постоянные автономные зоны … Основатель айкидо умел увёртываться от пуль, но никто не в силах уклониться от такой силы, которая занимает всё тактическое пространство целиком…»

 

В память о Дмитрии Исаеве

19 мая умер Дмитрий Исаев — российский психиатр, психотерапевт, сексолог, который одним из первых в России начал заниматься вопросами гендерной идентичности в целом и коррекции пола в частности. Ему было 65 и всю свою жизнь он помогал ЛГБТ-сообществу, начиная ещё с советских времён. Естественно, он сталкивался с огромным сопротивлением, но продолжал бороться даже после того, как его по доносу уволили с должности главы кафедры клинической психологии Петербургского педиатрического университета.

Шесть лет назад мы взяли у Исаева интервью — об отношении к вопросам гомосексуальности и трансгендерности в медицинской среде, об отличиях психиатрии, занимающейся психическим здоровьем от психиатрии, занимающейся психическими болезнями, о том, какой диагноз приходилось для коррекции пола ставить в 90‑е и том, что ждёт гендерные исследования в России. Предлагаем сегодня обратиться к нему:

Стигматы пола: интервью с Дмитрием Исаевым