Интервью с Майклом Джирой

Swans

Лидер Swans Майкл Джира вложил самые возвышенные звуки своей жизни в новый альбом, The Seer, венчающий тридцатилетнюю историю бескомпромиссной музыки.

Автор: Брэндон Стосуи
Перевод: ichhantik.livejournal.com

swans

Спустя тридцать лет после формирования в Нью-Йорке Swans как контркультурной, вдохновленной индастриалом нойз-рок группы, Майкл Джира записал кое-что, достойное встать в один ряд с лучшей его музыкой. The Seer, двенадцатый альбом Swans вообще и второй с тех пор как Джира возродил распущенную группу в 2010 — это почти два часа тягучего, трансцедентного дроуна и нойза, пропитанного экстатичными, беспощадными блюзовыми отрывками: одна песня длится двадцать минут, другая тридцать и ни одного слабого места. Этот альбом развивает всё, что Swans отлично делали раньше до логического предела, и, пожалуй, это не та музыка, которую можно ожидать от человека, разменявшего пятый десяток; лишь человек с таким опытом, как у Джиры сможет вытянуть такое.

Джира записывал The Seer с составом, поддерживавшим его в турне 2010-го года, прошедшем в поддержку My Father Will Guide Me up a Rope to the Sky; группа состоявшихся музыкантов почувствовала себя командой – или семьей. Многие из песен пришли из концертных выступлений, так работал композитор-эксперименталист Ла Монте Янг со своим «Театром Вечной Музыки» — меньше «рока» и больше искусства. (Если честно, я говорю о выступлении Swans в Бруклине несколько лет назад). Нарастить плоть на этот скелет помогли приглашенные музыканты, среди них Карен О из Yeah Yeah Yeah’s, Алан Спархок и Мими Паркер из Low, участники Akron/Family, Mercury Rev’s Grasshopper, и – самое неожиданное, быть может – некогда разбившая Джире сердце участница Swans, Джарбо, которой не было на последних записях. Так что тут есть о чем поговорить.

Пару недель назад я приехал домой к Джире – к красному деревянному домику на холме около Вудстока, штат Нью-Йорк. На стенах – постеры его предыдущих альбомов. К стене дома, исписанной каракулями его детей, прислонена гитара. Забитые книжные полки. Грунтовая подъездная дорога. Много деревьев.

Впервые я брал у Джиры интервью почти десять лет назад и тогда, как и сейчас, он был щедрым, интересным человеком, который, однако, явно не переносит дураков и глупость. (И да, при нем была его ковбойская шляпа). Мы провели пару часов за кухонным столом, беседуя о прошлом, будущем и настоящем. В какой-то момент, когда мы прервались, чтобы перекусить вяленым мясом и сыром, Джира упомянул, что его участок перенес сильную засуху и указал на участок выгоревшей травы в подтверждение своих слов. Однако вскоре после того как мы распрощались я попал в один из страшнейших ливней, которые когда-либо видел: когда я ехал обратно в Нью-Йорк огромные, слепящие массы воды лились с краев моста Джорджа Вашингтона и на мое ветровое стекло. Я как будто тонул.

Pitchfork: В сообщении, написанном вами о новом альбоме, вы назвали его кульминацией последних 30 лет. Что вы имели в виду?Майкл Джира: Я написал это, быть может, не вполне серьезно, но, думаю, так оно и есть. Было бы довольно претенциозно утверждать это, потому что, на самом деле, всё – даже то, что я сейчас дышу – является кульминацией этих тридцати… на самом деле – пятидесяти с лишним лет (смеется). Но на этом альбоме использованы все тропы, инструменты, эстетика, атмосфера и методы, которые я собирал, работая с группой на протяжении последних тридцати лет. Когда я работал над этой записью, мне особенно не хотелось останавливаться до того, как мы достигнем конечного предела моих возможностей – и мы дорого за это заплатили (смеется).Pitchfork: На альбоме есть тридцатиминутная композиция, пара двадцатиминутных; он почти в три раза длиннее, чем ваш предыдущий. Он кажется особенно напряженным.МД: Для записи предыдущего альбома собрались люди, которые не играли раньше вместе – знаете, это как кинуть кости. Однако мы отлично поладили. Так что перед этим альбомом мы провели в турне год, и больша́я часть материала – включая тридцатиминутную “The Seer” – была создана в дороге. Все начиналось с появлявшейся у меня идеи – может, на акустической гитаре, может, идеи ритма – и постепенно оно метастазировало в то, что мы начали играть вживую.
Во время записи предыдущего альбома я сожалел о том, что не мог развить определенные темы. Так что у меня была идея – ни в чем не ограничивать новый – в самом деле, кто с меня спросит? Никто. У меня собственная звукозаписывающая компания. Я лишь перед Богом отвечу, в общем-то. Я не молод, так что мне хотелось сделать всё так хорошо, как только можно, прежде чем мне придется уйти (смеется).Pitchfork: Некоторые из этих песен несут ощущение импровизации – когда вы исполняете “The Seer” вживую, песня длится около 30 минут, или вы можете растянуть её на час?

МД: Она точно растянется – хотя я и не думаю, что «импровизация» — это подходящее слово. Это, скорее, как будто вы что-то бьете молотком – и то, как это кровоточит, уводит вас в новых направлениях. Музыка забирает вас. Это должно быть живым. Если бы я просто вышел и попытался собезьянничать записанное, я бы сам в себе был разочарован.

Pitchfork: На новом альбоме есть отрывки, напоминающие Гленна Бранку: эти повторения, циклические отрывки и пульсации. Это его влияние?

МД: Не то чтобы, хотя я люблю музыку Гленна и стремлюсь к повторению тех пиковых переживаний, которые мне у него по-настоящему нравятся. В начале 80-х я отыграл с ним один концерт и многому научился, наблюдая за тем, как он собирал вместе разрозненную группу людей и, за очень короткое время, становился настоящим диктатором на пути к похвальной цели – достижению экстаза. И он его достиг. Для меня это было очень впечатляющим и вдохновляющим опытом, хотя, наверное, сейчас больше чем тогда.
Но я, кроме того, также вижу сходство этой музыки и Pink Floyd эры Ummagumma. Но она отличается – это Swans. Я не хочу звучать как кто-то ещё. Мне нравятся громкие электрогитары, потому что мне нравится, как можно потерять собственное существо в звуке. Но я не оказываюсь в ситуации, когда ты просто перебираешь стандартные последовательности аккордов – для меня это просто клише. Даже перебор аккордов иногда звучит клише, хотя это и бывает в музыке иногда (смеется). Но находится способ внедриться в звук через повторения. Он не остается тем же. Он постоянно меняется.

Pitchfork: Люди ассоциируют Swans с тьмой, но The Seer оканчивается словами “The Apostate” («Богоотступник»): «Мы благословлены. Мы благословлены. В жопу блаженство. В жопу блаженство». Это как момент экстаза.

МД: Во время последнего опыта с непрерывным турне, выступления стали по-настоящему забирать. Этот звук захватывает твоё тело, мозг и дух. На самом деле ты уже не играешь это. Я осознал, что это было в основе того, чего я добивался. Это не такая уж необычная вещь. Я думаю, что The Stooges или Pink Floyd сказали бы то же самое. Но – да, это желание играть… счастье. (смеется)

Pitchfork: С вами всегда был ваш ум и юмор – насколько это важно для Swans?

МД: Люди всегда считали нас очень мрачными и депрессивными, но в жопу это. Цель – это экстаз, но я не хочу создавать какую-нибудь слащавую попсу. Я хочу делать что-то совершенно бескомпромиссное: лучшую возможную музыку (смеется). Я не воспринимаю себя особо серьезно, к счастью.

Pitchfork: В ранних интервью вы говорили о выступлениях как о физическом опыте. Эта сторона музыки по-прежнему
заводит вас? Насколько?

МД: Очень. Но это вам не блядки по мотелям; я бы сравнил это с тантрическим сексом. Это как полностью утратить себя, при этом слившись в едином движении. Забавно, я только что прочитал длинное интервью с Брюсом Спрингстином в «Нью-Йоркере» и он говорит то же самое.

Pitchfork: Видели видео с YouTube, где Спрингстин ломится сквозь публику, заглатывает пиво и возвращается к выступлению?

МД: Удивлен, что он пьет. Я не знаю, как он делает то, что он делает физически. Боже. У него, конечно, был личный тренер, как у людей с его уровнем фанатизма. Но сам он очень физический и духовный.

Pitchfork: Когда вы становитесь старше, как меняется ваше физическое состояние на сцене?

МД: У меня сейчас есть здравое опасение сломать кости. Я никогда об этом не думал – мог запросто сломать ребра по глупости, просто настолько втянувшись в музыку, чтобы обрушиться на мониторы. Это, блядь, больно. (смеется) Я носил на животе такие повязки, и при каждом вопле мне было жутко больно. Я сломал зуб об микрофон. Глупости всякие. Я больше никогда не бьюсь своим телом об сцену, потому что уверен, что я просто сломаюсь как прутик. Но я по-прежнему вовлекаюсь физически. На самом деле ты всего лишь держишь в руках кусок дерева, но ты всё равно бьешься об происходящее своим телом, об этот напор. Жара на сцене тоже влияет. Истощает физически.

Pitchfork: Когда вы ездили в соло-турне, вы исполняли старую песню Swans “God Damn the Sun”, которая знаменует тему конца невинности. А ещё есть игривый – но взорвавшийся – кролик на обложке White Light from the Mouth of Infinity. Темы детства и невинности всплывают и на новом альбоме.

МД: Если и есть в лирике нового альбома единая нить, то это детство. Я не знаю, оттого ли это, что я приближаюсь к старческому маразму (смеется) или оттого, что я чувствую близость к младенчеству, или я об этом думаю потому, что у меня есть маленькие дети. Но это там есть. В определенном возрасте дети – сплошное Ид – они что угодно, только не прекрасные маленькие цветочки. Меня всегда это интересовало. В этом месте начинаются эго и суперэго, там появляется вина, социализация и мораль, там их корень.

Pitchfork: Это интересовало вас и до того, как у вас появились дети?

МД: Ну, двадцать лет назад я написал рассказ, который недавно перечитал. Он довольно тревожный; называется «Трус». Он о молодом человеке, который спит в своей постели. Дочь его брата в соседней комнате. Парень должен поссать, и у него возникает эрекция от этого. Он слышит, как девочка входит и начинает плясать на его постели, а у него эрекция, и ему очень неудобно. Он выгоняет её и отрубается. Он пьян. Потом он просыпается и слышит звуки – кто-то вошел и насилует девочку, он встает, подходит к углу и выглядывает, он видит это и ничего не делает, потому что слишком труслив. Он возвращается в постель. Так заканчивается рассказ. Теперь, когда у меня есть ребенок, меня это действительно беспокоит. (смеется) Это как раз о том вопросе, где начинается мораль. Детская сексуальность – там очень все непросто. Это напряжение меня очень интересует.

Pitchfork: Когда Swans снова начали деятельность несколько лет назад, вы особо настаивали, что это не был «реюнион» — это было «преобразование». В то время я полагал, что это просто фигура речи, но то, что происходило между предыдущим альбомом и The Seer не кажется реюнионом. Это скорее новое направление.

МД: Именно поэтому я преобразовал Swans: я хотел бросить себе вызов и двигаться к чему-то новому. Я ощущал, что используя название Swans и выработанный ими звук, я должен двигаться вперед в области музыки, и это привело меня ко многим новым вещам. За последний месяц репетиций мы сделали три новых вещи, которые вместе длятся от 45 минут до часа. Мы углубились в территорию грува, но не какого-нибудь фанка для белых детишек (смеется). Это довольно странный, раздробленный драйв.

Вы поймете, когда увидите наше выступление. Первой из новых песен станет “To Be Kind”. Она начинается очень тихо, а потом превращается в эти огромные накатывающиеся волны звука, без барабанов – она длится, быть может, всего семь или восемь минут. Остальные две песни примерно по 15 минут каждая. Это то, что должно естественным образом происходить с музыкой.

Pitchfork: Мне кажется, я знаю ответ на этот вопрос, но – если вспомнить все эти шоу в стиле «Не оглядывайся назад», когда группы играют свой классический репертуар – вы бы исполнили сет из старых песен Swans?

МД: Если бы нас попросили – а я уверен, что не попросят – мы бы ответили «да» и сыграли бы им полный сет Creedence Clearwater Revival (смеется). Мне совсем не интересно играть старые песни. Это полностью противоположно тому, что мне хочется делать.

Pitchfork: Что касается ностальгии – что, как вам кажется в ней ядовитого, не интересного?

МД: Это ограничивает тебя, и делает то, что ты делаешь, менее… это ограничивает тебя одним специфическим аспектом. Я всегда пытаюсь проникнуть в незнакомые области музыки, иногда безуспешно, должен заметить. Но лучше я буду делать это, чем стану полагаться на стиль, который бы узнавали и принимали. Я бы не хотел попробовать звучать как на альбоме “Cop” или вроде того. Это было бы глупым разочарованием.

Pitchfork: Вы будете играть старые песни Swans в предстоящем турне?

МД: Только одну песню. В прошлый раз мы играли две или три, и на половине турне я уже начал чувствовать себя немного неестественно, так что мы стали их выпускать. Теперь мы попробуем сыграть песню «Coward», записанную Swans в 1985 – меня притягивает её очень странный драйв. Мы разбираем её на части и пытаемся найти в ней нечто новое.

michael_gira_1352805705_crop_550x366

Pitchfork: Сейчас Swans популярнее, чем когда-либо, и вы играете перед большими залами. Вы ждали этого? Это счастливая случайность?

МД: Да, я знать не знал, чего ожидать. Я делал это, потому что мне это было нужно, ради собственного эгоизма, работать так было сложно, и в этом была жизнь. Мне очень повезло, что при содействии коварного интернета музыка достигла гораздо большего количества людей со склонностью к таким темам, чем могла бы 20 лет назад.

Хорошо, что люди приходят на концерты, потому что в нас нет ничего модного. Никогда, на самом деле, не было. Мы никогда не были частью сцены. Так что люди приходят действительно ради музыки. К счастью, присутствует много молодых парней и цветущий женский контингент, что тоже хорошо.

Pitchfork: Каково для вас играть в больших залах, и, насколько можно понять, с бо́льшими гонорарами?

МД: Что касается выступлений на фестивалях и всем таком, я чувствую себя так, будто родился для этого. Я эстрадник, надеюсь, в лучшем смысле этого слова. Нина Симоне эстрадный музыкант. Боб Дилан был эстрадным музыкантом. Любой, кто может ухватить музыку и заставить атмосферу воспламениться, является в этот момент истинным эстрадным музыкантом. Так я это вижу. Для этого я и предназначен. Мне нравится это делать. Вот почему я есть на земле.

Pitchfork: В условиях вновь возникшего интереса к группе вы получали какие-нибудь странные коммерческие предложения?

МД: (смеется) Мне не была позволена такая возможность. Я не уверен, что бы я сделал. Ясно, я не богач. Мне бы пригодились деньги. Но это был бы моральный выбор: у меня есть обязательства перед некоторыми безнадежными приживалами, так что я бы взвесил эти два варианта. Но, учитывая, какую мы играем музыку, не думаю, что это произойдет. Я бы очень хотел, чтобы какой-нибудь успешный кинопродюсер обратился бы ко мне с предложением сделать саундтрек, но этого не происходит. У меня нет агентов, которые бы позаботились о такой херне.

Pitchfork: Как голос Карен О попал на The Seer?

МД: Я встречался с Карен на выступлениях Flux Information Sciences – это группа, альбом которой я выпустил 10 лет назад. Она всегда впечатляла меня, потому что была одинокая девчонка-панкушка, буянящая не обращая внимание на окружающее. Она полностью отдает себя музыке. Она напомнила мне многочисленных панкушек 70-х. Видеть, как эти сильные девушки так отзываются на рок было очень круто. Она запомнилась мне.

Оказалось что наш басист, Крис Правдика, с ними дружит. Я написал эту песню, “Song for a Warrior” и пел её, но чувствовал, что мой голос – это грубое вторжение в хорошую песню, потому что он какой угодно, только не сладкозвучный. А поскольку эта песня – как деревенская колыбельная, я решил, что она подходит для женщины. Крис дал мне пару сольных работ Карен, где она поет этим по-настоящему мягким, чувственным, душевным голосом и я попросил её спеть эту. Она сразу согласилась. Получилось очень хорошо. Я был рад её участию.

Pitchfork: Многие вещи, случившиеся в период когда вы переехали в Нью-Йорк в 1979, всплывают каждые несколько лет; вы появились в документальном фильме 2004 года “Kill Your Idols”, в котором арт-панк сцена поздних 70-х — ранних 80-х сравнивается с группами начала 2000-х, таких как Yeah Yeah Yeahs и Black Dice.

МД: Да, это было странное сравнение. Между этими двумя сценами нет ничего общего, насколько мне известно. Я думаю, это было для того чтобы продемонстрировать разницу между Нью-Йорком тогда, который был по-настоящему жестким местом и теперь. Вы, детишки, не в курсе (смеется). Жить музыкантом было очень трудно. У меня в буквальном смысле были дыры в подошвах, и часто я ходил голодный. Но пусть. Так оно и было. Те, кто выживал и создавал что-то, действительно были талантливы, маниакальны и увлечены. Сейчас – не сочтите за наезд на нынешнее поколение или что-то в этом духе – музыка больше похожа на один из вариантов карьеры (смеется).

Pitchfork: В первое время, я думаю, на вас очень повлияла атмосфера Нью-Йорка. Оказывает ли идея Нью-Йорка влияние на Swans сейчас?

МД: Да никакого. И в то время я бы с пеной у рта возражал против такого описания. Но теперь я достаточно кроток для того, чтобы признать, что атмосфера оказывала влияние. Но это была та потребность рычать, жившая во мне и моих друзьях – но не каким-то типовым способом. Мне по-настоящему хотелось добраться до животной природы рок-музыки и уничтожить всё, что не было необходимо.
Это было важное время в моей жизни, и это был великий период в музыке. Наверное, это просто мой собственный маразм, но теперь, когда я брожу по Нью-Йорку, я вижу так много призраков. Для меня это очень некомфортно. Много было тяжелых лет, ко мне так и не пришел приятный коммерческий успех, так что для меня они связаны с выживанием. Когда у меня появился шанс выбраться, я был очень рад.

Pitchfork: Джарбо, бывшая участница Swans, не участвовала в записи предыдущего альбома, но появляется на этом. Помню, когда группа была воссоздана, многие вслух сожалели о том, что её нет с вами.

МД: Ну и в жопу. Меня это не заботит. Это просто шум.

Pitchfork: Как вышло, что она вернулась?

МД: Мы встретились, когда выступали в Атланте, и я был очень рад её видеть. Я всегда любил её и считал очень талантливой, и мне нужен был женский голос, который бы выдавал эти протяжные аккорды. Я подумал о ней, потому что у неё действительно очень мощный голос, который при этом может звучать очень душевно. Так что я просто попросил её спеть это, и она согласилась. Что до того, чтобы она вернулась в группу, так этого не будет. Это было бы возвращением в страну ностальгии.

Pitchfork: Для нее просто не было места на предыдущем альбоме?

МД: Да, мы хотели, чтобы это был мужской альбом (смеется).

Pitchfork: Что до этого, в пресс-релизе The Seer вы говорите что «мужчины» в группе – «звездные мужчины». Потом вы выпустили то фото, где вы все сидите в бассейне – это всё очень мужское.

МД: Мы хорошие друзья. В плане того, как мы ладим и достигаем того, как должны звучать, это моя лучшая группа. Я бы не стал самонадеянно заявлять, что это лучшая музыка на свете, хотя мне она нравится больше всего. Но то, как мы образуем группу и работаем над тем, что происходит на сцене – просто супер!

Pitchfork: Как обложка The Seer связана с музыкой?

МД: Мой лучший друг Саймон Хенвуд, художник, очень талантлив. У него была небольшая картина темперой, эта волкоподобная тварь, и я попросил его развить это. Не спросив меня, он пририсовал мои зубы. Тогда я спросил его: «Почему бы тебе не вставить такой взрывающийся… задник» (смеется). Картина просто подходила. Я не знаю, как увязать её с содержанием. Она не может ответить на вопросы; она и не должна на них отвечать. Она должна задавать дополнительные вопросы. Мне кажется, задает,

Pitchfork: На запись пошли деньги с продаж концертника We Rose From Your Bed With the Sun in Our Head. Почему вы решили так поступить?

МД: Так было нужно. С четырнадцати лет я выживал, занимаясь строительными работами где придется, и буду продолжать выживать и жить полноценной жизнью просто пытаясь понять, как, блядь, это делается. Я начинал с изготовления самодельных CD-дисков в 90х, чтобы собрать деньги на запись. Это можно сделать только так. С ростом интернет-пиратства так приходится делать просто по необходимости. Не скажу, что мне это нравится, но я это могу. Я знаю, как работать. Делаешь эти диски, подписываешь их, нумеруешь, упаковываешь. Это отнимает сотни часов, но это того стоит, потому что позволяет мне заниматься тем, что я люблю.

Pitchfork: Чтобы заработать денег, вы записывали личные песни для тех, кто заплатит 500$. Каково было записывать эти песни для людей?

МД: Они приходили проще, чем любая другая песня в последние двадцать лет (смеется). Но, думаю, это потому что я понял, что это не будут судить строго. Это были просто подарки.

Pitchfork: Кто-нибудь загрузил какую-нибудь из них в интернет?

МД: Нет. Я был бы в ярости, если бы кто-то так поступил. Это должно быть очень личной благодарностью. Эти люди помогли, дав много денег и я хотел дать им что-то, что осталось бы у них.

Pitchfork: Теперь, когда Swans работают полноценно, собираетесь ли продолжить выпускать записи других групп на вашем лейбле Young God?

МД: Нет. С этим всё. Быть может, в будущем я выпущу чей-нибудь отдельный диск, но, в целом, у меня нет на это времени. К тому же, хоть ты и очень-очень независимый, управлять лейблом – очень, блин, неблагодарное дело. Я это по-настоящему ощутил, когда Akron/Family пошли вверх – я видел, что деньги по-прежнему утекают. Я сложил два и два – было очевидно, что их аудитория растет нарастающими темпами, но продажи у них были по-прежнему малы, если сравнить с охватом публики. На данный момент это бесплодный труд.

Pitchfork: Когда вы выпускали чужие записи, насколько вы сами влияли на них?

МД: Столько, сколько получалось их уговорить (смеется). Я старомодный продюсер – не какой-нибудь халтурщик с Pro Tools. Я участвовал, в основном, в создании самих песен, даже текстов. Я не хотел писать тексты, но если там были глупые ошибки, я всегда указывал на это. Просто пытался поднять общий уровень. Конечно, после пары записей ребята были сыты этим по горло. Вот и славно.

Pitchfork: На живых выступлениях Swans часто кажется, что вы настоящий проводник.

МД: Да, то есть, такова моя роль. Я лидер группы. Это не значит, что остальные – мои орудия – они вносят огромный личный вклад и двигают музыку в направлениях, которых я никогда не ожидал. Иногда мне приходится брать бразды в свои руки, изменять направление, или, когда мне что-то не нравится, мы должны это обсудить. Но это моя работа. Howlin’ Wolf был лидером группы. Джеймс Браун был лидером группы. Я лидер группы.

Pitchfork: Я всегда хотел узнать, каков был для вас тур с Sonic Youth в 1982.

МД: Мы называли это «тур диких оплошностей», и этим его можно описать. Он был совершенно негодным, мы покупали билеты сами на себя. Никто не знал, кто мы вообще такие. Мы выходили, и публика была в ужасе, особенно от Swans. В музыке Sonic Youth было больше узнаваемых рок-элементов. Они были куда более внятными. Я это признаю. Молодцы. Они, на самом деле, никогда не хотели выступать после нас, потому что к тому времени все уже разбегались (смеется).

Pitchfork: Вот история о том, как люди уходили с ранних шоу; теперь на ваши концерты билеты распроданы. Вы, наконец, заслужили признание?

МД: Это здорово. Не могу сказать о признании, потому что нет ничего такого. Всё так, как есть. Работаешь и не спрашиваешь одобрения. Иначе будешь в каком-то смысле неискренен. Публика, которая приходит сейчас, получает нас таких, какие мы есть. Это приносит моральное удовлетворение. Для следующего турне мы не будем репетировать то, что играли на прошлом. Я вполне уверен, что люди придут послушать. Если не придут, плохо.

MichaelGira_WhiteHat_SideView_1_large

Дорогой читатель! Если ты обнаружил в тексте ошибку – то помоги нам её осознать и исправить, выделив её и нажав Ctrl+Enter.

Спасибо!

Теперь редакторы в курсе.

Закрыть